Седые брови на смуглом лице лекаря недоумённо изогнулись, и вдруг Изяслав вспомнил, что этому человеку он в своё время причинил немало зла. А что, как Мак откажется? Но старый лекарь торопливо взял свой мешочек и молча пошёл к двери мимо обиженного и разгневанного Жарислава.
Он уселся на Сиверка сзади Изяслава, обхватил воина руками. Конь помчал их к воротам. На пути стоял Склир и размахивал мечом. Изяслав поднял плеть. Гирька ударила по мечу, и вместо того, чтобы попасть отроку в грудь, лезвие скользнуло по колену. Острая боль на мгновенье затмила сознание. Но добрый конь уже вынес их за ворота, на дорогу к Подолию.
Мак хотел перевязать ногу Изяславу, но воин только махнул рукой - это сейчас не важно, главное - мать. Всё в нём ликовало: Мак едет к ним, всемогущий лекарь спасёт его мать. И он, Изяслав-дружинник, блудный сын, будет знать, что на свете живёт человек, для которого он - самый родной.
Комки грязи летели из-под копыт коня. На дороге оставались, словно разбросанные ягодки, капли крови.
...Матери Изяслава лекарь не понадобился. Изяслав почему-то заметил, что на невысоком лбу, у глаз, у рта разгладились морщины. С особенной горькой ясностью он понял, сколько должен был сделать для неё в жизни. Отрок тяжело опустился на земляной пол, поводя вокруг блуждающим взглядом.
Сквозь дверь был виден клочок фиолетово-сизого неба. Надвигалась гроза, первая гроза в этом году. Наполненный влагой ветер влетал в землянку и ворошил седые волосы Мака. Прокатился удар грома.
Изяслав вздрогнул. Ему вспомнились слова матери о громе: "Господь едет карать нечестивых".
"А Склир праведник? А Жарислав угоден Господу? - мысленно спрашивал себя отрок. - Только один я нечестивец, только меня карает Бог?"
Он опять вспомнил всю свою жизнь. Как она похожа на сегодняшний день. Кровью, потом и мукой пробивал он себе дорогу к счастью, а когда до него рукой оставалось подать - оказывалось, что счастье - обман. Он был похож на гончара, который каждый раз, снимая с круга новую корчагу, замечает в днище трещину.
Сверкнула молния, снова прокатился гром. Тяжёлые капли дождя зашуршали в траве. "Господь едет карать нечестивых. А мне уже ничего не страшно. Меня Господь сроду не миловал", - подумал Изяслав и выскочил из дому под ливень. Он не сознавал, что делает. Ненависть, огромная, как отчаяние, затопила душу. Он выхватил из кожаных ножен меч и высоко поднял его над головой:
- Услышь, Господи! Зачем дал людям столько горестей, милосердный?
Отсвет новой молнии отразился на лезвии его меча. Воину показалось, что Бог скрестил с ним своё оружие. Изяслав взмахнул мечом, пытаясь отразить небесное копьё. Он стоял под ливнем и размахивал мечом.
Гроза утихала. Молнии полыхали всё реже, гром гремел всё отдалённей. Изяслав-отрок медленно опустил свой меч и подумал: "Господь не милует рабов. Господь и господин - одно слово".
Кто-то схватил его за локоть. Воин оглянулся. На обычно невозмутимом лице Мака было выражение сострадания. Он видел поединок.
А Изяслав снова почувствовал тяжесть потери. Меч выпал из его рук, губы прошептали:
- Господь меня покарал... - И отрок пошёл в дом.
Мак остановился у ворот, глядя вслед Изяславу. Этот молодой неразумный богоборец был по душе старому лекарю. С мечом против Бога!
"О молодость, молодость! - думал Мак. - Ты была бы вечным раем, если бы тебя не ждали годы раздумий, опыта, разочарований. К чему тебе познавать тайны, если в своих порывах ты мудрее мудрых? Я променял молодость - наивное радостное незнание, счастье и сладость порывов на холодное познание. Мудрость нужна людям, но она так редко приносит счастье и удовлетворение самой себе".
Но, жалея об ушедшей юности, старый лекарь знал: если бы начинал жизнь сначала, то опять избрал бы именно этот тернистый путь.
Глава XIV
СТЕПЬ ШИРОКАЯ
1
Если остриём сабли начертить на земле круг, провести в нём четыре черты: рот, нос, брови, если положить в круг два камушка вместо глаз и присоединить обрывки чёрного войлока вместо косичек и особенно если долго смотреть на всё это, думая о любимой, то может показаться, что видишь лицо девушки.
Елак провёл саблей последнюю черту и, присев на корточки, вглядывался в своё произведение. Постепенно перед ним на земле проступали очертания девушки-козочки, пугливой Оголех. Ему даже показалось, что он слышит её тоненький голос, и пастух завертел головой в разные стороны. Елак никак не мог дождаться вечера. Вечером, когда палящее солнце уходит в тёмный шатёр, Оголех вместе со своей матерью и рабынями выйдет погулять. Можно будет вблизи, спрятавшись в густой высокой траве, любоваться ею.
Юноша несколько раз проезжает мимо семнадцати веж ханского богатыря и полководца Огуса. В первой, наименьшей юрте-веже живут два десятка рабынь, помогающих жёнам Огуса в хозяйстве, во второй юрте - телохранители богатыря, в четырнадцати других - четырнадцать жён Огуса, и среди них старшая - Кутара с дочерью Оголех. В самой большой юрте, над входом в которую развевается знамя богатыря, отдыхает сам прославленный Огус, соперник кмета Сатмоза на ниве смерти и на пиру у хана.
Елак не доезжает до этой юрты. Его интересует другая, поменьше, из которой, может быть, смотрят на него робкие глаза. Он расправляет полушубок и небрежно играет ножнами меча так, чтобы они сверкали узорами на солнце. Он старается поглядывать в разные стороны, словно от безделья любуется ясным днём. Но у него это плохо получается. Взгляд ирци устремляется в одну точку. И если Елак усилием воли переводит взгляд на небо, то тут же, испугавшись, что милое личико выглянет на один лишь миг и скроется, опять взглядывает на вежу. И вот, когда он, уже отчаявшись, поворачивает коня и бросает последний укоризненный взгляд на юрту, полог, закрывающий вход, колеблется, и показывается нежное девичье лицо. Это длится одно мгновение. Но разве недостаточно человеку мгновения, чтобы стать счастливым на годы?
Елак нахлёстывает коня и скачет, улыбаясь небу, солнцу, буйному половодью трав, анемонов и незабудок. Он смеётся во всё горло, и ему кажется, что степь подхватывает его смех, вызванивая каждой травинкой. Он кричит что-то дикое и бессмысленное, чтобы ветер разделил его радость:
- О-го-го-го-го!
О любовное безумие! Ты пьянишь сильнее кумыса, но ты и оберегаешь опьянённого заботливей матери. Ты кружишь голову бедному юноше, но ты выбираешь для него верную тропу. Ты захлёстываешь все его чувства, ты отбираешь ценность у всех его богатств, но ты даришь ему улыбки, сверкающие ярче драгоценных камней, ты даришь ему синеву неба и журчание ручья, ты даришь ему второе рождение - красоту мира, познанную заново. О мудрость любовного безумия!
- О-го-го-го-го! Здравствуй, аина - день любви!
Оглушённый ветром, бешеной скачкой, ударами крылатого сердца, Елак поёт новую свою песню:
2
У любящих для встречи больше тропинок, чем у лисы, пробирающейся на охоту. И хоть за Оголех следят десятки глаз, она ночью выскальзывает из юрты и бледной тоненькой тенью устремляется в бескрайнюю дремлющую степь, наполненную таинственными звуками. Высокие травы сплелись, Оголех трудно идти.
Елак уже давно ждёт её. Много разноречивых мыслей у него в голове. Надежда сменяется отчаянием. То ему кажется, что Оголех должна прийти, и он улыбается. Но мгновение спустя юноша мрачнеет и спрашивает себя: разве она сказала мне, что придёт? Я жду её напрасно. Она - дочь богатыря, а я всего лишь раб, певец.