— Это как-то связано с другим мужчиной?
— Да, — ответила она без малейшего колебания.
— Ну и как? Выяснила?
— Пока не знаю, — сказала она, глядя в пол.
— Могу зайти еще разок, если тебе опять потребуется помощь.
Это была шутка, но Инес не засмеялась. И вдруг она показалась мне очень одинокой.
— Нет, — сказала она и пошла к двери.
Я надел ботинки, потом встал, подошел к ней и погладил по голове; она никак не отреагировала.
— Ты не хотел бы однажды обзавестись детьми?
Должно быть, она заметила, как мой взгляд скользнул по раскиданным в прихожей игрушкам.
— Нет, — ответил я, — то есть, если это возможно предотвратить.
— Допустим, по каким-то причинам этого не удалось избежать. Тогда как ты думаешь: из тебя вышел бы заботливый отец?
Я вспомнил о коте, о том, как сильно был к нему привязан и никогда не забывал накормить. Тем не менее я сказал:
— Конечно, нет.
Она ничего не отвечала, и я почувствовал, что дистанция между нами выросла, и в моем мозгу опять мелькнула мысль, что она очень одинока. По пути к калитке мне вспомнилось: однажды я обещал взять ее с собой на аэродром.
— Кстати, тебе вроде бы хотелось когда-нибудь полетать?
Она стояла в дверях, свет падал на нее сзади.
— Похоже, здесь это излюбленный способ убивать время.
— Не то чтобы излюбленный, — сказал я, не очень поняв, почему у нее сложилось подобное мнение. — Если хочешь, могу послезавтра прихватить тебя с собой. Я выеду из дому около половины пятого.
— Хорошо, я подумаю.
Я ехал маршрутом, которого обычно избегал из-за оживленного движения сельхозтехники; дорога вела мимо незнакомых мне хуторов. Некоторые деревья, в особенности молодые фруктовые саженцы, были укутаны в полотно или прочную мешковину. Там и сям по краю садов и полей виднелись квадратные тюки сена. Несколько дней подряд над нашей округой нависал густой, непроницаемый облачный покров; в тот день, после обеда, в облаках наметились прогалины, и сквозь них начали пробиваться солнечные стрелы, затем снопы лучей, затем целые потоки света, и небо стало похоже на огромный лист бумаги или, лучше сказать, на простыню, вдруг загоревшуюся в нескольких местах. Теперь облачный покров был окончательно разорван, и, как я удостоверился, прикоснувшись пальцем к мобильнику на колене, ударил легкий морозец.
Я был убежден: Инес искала доказательство того, что она его не любит, однако, напротив, уверилась в том, что все-таки любит. Я спрашивал себя, почему ей так хотелось, чтобы дело обстояло противоположным образом. Потому что для нее все это было чересчур сложно? Потому что знала то, в чем и я был вполне убежден: что он ее на самом деле не любит? Или потому что чувствовала: будь оно даже по-иному, люби он ее, он ни за что не бросил бы Гемму? Мне захотелось проехать мимо его усадьбы — вдруг я что-нибудь да пойму. По дороге я отметил, что все, проплывавшее за стеклами машины, представлялось мне каким-то чужим, и в самом себе тоже все казалось чужим. Словно я вдруг очутился в стране, которая хоть и лежала прямо за порогом, была еще более чуждой и непонятной, чем все страны, какие я перевидал на своем веку. По радио передавали ночную программу; ее как раз сменила сводка о ситуации на дорогах, когда я выключил фары и свернул на подъездную дорожку. Ни в одном окне не было света. Они, верно, уже спали. Но тут я различил метрах в пятидесяти от дома две маленькие светящиеся точки во мраке. Казалось, они парили над землей на высоте двух или трех метров. Я убавил радио и проехал еще немного вперед, так что от усадьбы меня отделяло не более двухсот метров. Тогда я включил дальний свет. В конусе света я увидел Флора и Гемму, стоявших на стремянках, с карманными фонариками, зажатыми в зубах. Они были заняты тем, что укутывали тряпками абрикосовые и вишневые деревья. Ослепленные, они отвернулись — и на мгновение показались мне ворами; можно было подумать, они находились не на своей, а на чьей-то чужой земле. Отражатели трактора, к которому был приделан фронтальный погрузчик, поблескивали, как кошачьи глаза… Я включил заднюю передачу. Я был до того потрясен, словно в самом деле поймал с поличным ночных воришек.
На следующее утро мне пришло в голову, что они вряд ли ложились спать в эту ночь, судя по тому, что почти все молодые фруктовые деревья на большом лугу перед домом были так или иначе укутаны. Старые простыни, мешки и прочая рвань, в том числе брезент с грузовиков, — не было такого материала, которому у них не нашлось бы применения. Сразу было заметно, что работу делали ночью — или делал ее какой-нибудь сумасшедший или слепой человек. Все выглядело беспорядочно, непрофессионально — «по-русски», как выражался в таких случаях Флор. Трава была изъезжена; трактор все еще стоял снаружи, весь покрытый серебристо-серыми каплями влаги. Темный дым неохотно стлался по земле — от пятнадцати или двадцати тюков прессованной соломы, подожженной и потихоньку тлевшей. Притом на лицах обоих этих людей не было заметно ничего особенного, ни следа усталости. Как всегда, у меня создалось впечатление, что они приступили к работе не сейчас, а изрядное время назад, — и я припомнил, что поначалу испытывал нечто вроде угрызений совести, поскольку приезжал сюда к пяти часам утра, а не еще раньше.