Так оно все и оставалось. Ни слова, ни взгляда в течение недели, ровно ничего с понедельника и до субботы, зато в воскресенье — нечто такое, чего я ждал все более лихорадочно, пускай потом меня обязательно посещало одно и то же неприятное ощущение. Но что значило это призрачное ощущение по сравнению с другим, реальным? Я стал испытывать настоящий голод по нашей воскресной близости. Поначалу я странным образом не заботился о том, чтобы не выдать своего возбуждения, и по моему виду можно было о чем-то догадаться. По крайней мере Гемма считала, что я веду себя странно, и однажды велела, чтобы я прекратил на нее пялиться, мол, Флор уже примечает. С того момента я взял себя в руки и начал, так сказать, сам над собой надзирать. Она была права, я в самом деле слишком часто на нее пялился. Однако теперь прекратил — перестал смотреть в ее сторону и очень этим гордился. Но потом такое поведение — вообще на нее не смотреть и даже отворачиваться — мне самому стало казаться подозрительным. Я старался вести себя как раньше, только у меня это плохо получалось.
Наиболее угрожающая ситуация складывалась за обедом, потому что в этот час мы дольше всего находились втроем. Тогда я вообще редко подымал голову. Мало-помалу я пришел к выводу, что она была права: Флор непременно должен был что-то заметить и, наверно, уже заметил. Теперь мне все казалось подозрительным, как бы я себя ни вел. Даже если он ни о чем не догадается, глядя на нас, — что будет, если Инес однажды не явится на свидание? Разве не была она, по моему собственному опыту, не слишком-то обязательной партнершей? Или, по меньшей мере, достаточно капризной? Не раз случалось такое, что она не отворяла мне дверь, хоть мы заранее договаривались о встрече. Я начинал нервничать и подумывал о том, не пора ли мне завязывать с работой на ферме. Но это лишь подтвердило бы его подозрения (я был уверен, что подозрения у него возникли; иначе зачем бы ей меня предостерегать?), и тогда, вероятно, я больше не смог бы видеться с Геммой. Мне все-таки казалось разумным со временем убраться отсюда, поэтому я спросил Гемму, как она смотрит на то, чтобы приезжать ко мне. Она это предложение начисто отвергла. Я настаивал и сказал, что чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы она меня навещала; втихомолку я представлял себе, как бы оно все было, приезжай она ко мне, — наверно, тогда, в новой обстановке, нас распаляло бы еще сильнее, чем сейчас. Нет, так нельзя, ее ведь знают в поселке, отвечала она. Это было резонно; сам я об этом просто не подумал. Поколебавшись немного, я решил пока ничего не предпринимать, оставить все как есть. Думал, буду продолжать работать, в надежде, что Флор еще не раскусил нашу интригу. А тем временем, предполагал я, охватившая нас лихорадка пойдет на убыль, все решится само собой и — подобно всем приключениям, какие случались прежде и случатся в будущем, — рассыплется на воспоминания, более или менее безобидные. Но с каждой неделей меня одолевало все большее беспокойство.
Я начал высматривать объявления о вакансиях и даже разослал резюме на энное количество адресов. Но в большинстве случаев мне даже отказов не прислали; раньше это было бы невообразимо. Я послал свое резюме даже в Мюнхен, хотя — как сам перед собой сознался впервые в жизни — мне не хотелось покидать родные края, — но из Мюнхена тоже не последовало реакции. Чтобы что-то зарабатывать, я время от времени, особенно не вкладываясь, строчил репортажи, выдержанные в самом общем роде: воспоминания о моих последних путешествиях (с того времени утекло несколько лет) с добавкой кое-чего из прочитанного или слышанного, а то и просто вымысла. По прежнему опыту я знал пару мест, где принимали такие статьи, хотя гонорары платили мизерные.
Все чаще я ломал голову, с чего вдруг Гемма со мной спуталась. Предположение, будто она действовала в отместку Флору, я вскоре исключил и больше к нему не возвращался. Мне все чаще казалось, что она сознательно приняла некое решение — и решение это имело мало касательства ко мне; кто-то другой, очень вероятно, ее бы тоже устроил. Но это было всего лишь подозрение, которого я не мог ей предъявить, и если я желал выведать правду (а я этого хотел, черт знает почему, но хотел), значит, мне следовало задать ей вопрос в подходящий момент. Однажды я улучил возможность и спросил.