— Случай, — сказала она, не колеблясь ни секунды, так, словно ожидала этого вопроса.
— В первый раз — возможно, — возразил я. — Ну а потом?
— Всех этих штучек я еще в жизни не знала, — ответила она, и я в очередной раз изумился ее манере все изрекать так, словно это сугубо деловая информация. Женщина другого склада, вырвись у нее подобное признание, хоть на минуту смутилась бы. Но теперь смущение ощущал скорее я, не очень понятно почему. Вскоре меня одолели сомнения — я понял, что не вполне ей верю. Насколько сноровистыми были ее движения во время работы, настолько же умелой была она, когда мы занимались любовью. Как можно было вести себя настолько уверенно в ситуациях, каких она раньше не испробовала? Для любви ведь тоже требуется опыт. По скупым упоминаниям Флора и по свадебной фотографии, висевшей в сенях (на ней оба выглядели подростками с крайне серьезными лицами), мне было известно: ей едва исполнилось девятнадцать, когда они поженились. Маловероятным казалось, чтобы они когда-то жили другой жизнью, не той, какую я сейчас наблюдал; столь же трудно было себе вообразить, будто рядом с тем, что демонстрировалось мне, существовала какая-то другая, параллельная реальность. Я не хотел портить ей настроение, особенно в эти драгоценные для меня часы, и все же сердился: у меня возникло ощущение, что ее ответ, в сущности, означал отказ отвечать. Впрочем, возможно, что я рассердился именно из-за чувства стыда, которое должна была испытать она, но вместо нее испытывал я.
— А что бы сказал по этому поводу твой боженька? — спросил я.
— Откуда мне знать? Может быть, Он меня понимает.
— Разве Он существует затем, чтобы понимать наши поступки?
Она не ответила — только привстала и потянулась за блузкой. Я тоже приподнялся и непроизвольно взглянул в окно. Небо было глубокой синевы, как бывает в дни позднего лета, и на нем виднелось вытянутое облачко, хрупкое, как месяц перед рассветом или на закате, бледное, быстролетное.
— Только бы это наконец-то закончилось. Или бы он вообще это дело оставил.
Я натянул брюки, застегнул пуговицы на рубашке. Мне было непонятно, что она имела в виду. Спор с Бехамом? Необычным было и то, что Гемма вообще заговорила на эту тему; по-видимому, она ее сильно занимала.
— Ты просто хочешь немного отвлечься, — сказал я, и сам услышал, какое разочарование прозвучало в моих словах.
Я встал и взглянул на нее сверху вниз. Она тоже смотрела на облачко в окне.
— Нет, — сказала она, покачав головой, — это не так, можешь мне поверить.
О чем бы мы с ней ни заговорили (а впрочем, мы почти не разговаривали), я чувствовал себя как-то неуютно. Навязчивое беспокойство, то и дело меня охватывавшее, можно было истолковать следующим образом: сначала я не воспринимал Гемму как существо женского пола, и в итоге что-то во мне упорно отказывалось принять тот факт, что по-настоящему она как раз и была женщиной, — я ведь по-прежнему всю неделю видел ее плотно упрятанной в рабочую одежду. Однако мне не верилось в то, что все обстоит настолько просто; возможно, дело было в ее недостаточной способности выражаться, выразить саму себя, именно поэтому ее слова мне почти ничего не говорили. Почти всё, срывавшееся с ее уст, звучало одинаково, будто в конечном итоге все имело одно и то же значение, а может, вообще не имело значения, и я не знал, верить ей или нет, но потом начинал думать, что она, вероятно, и сама не знала, был ли я для нее простым капризом или все-таки чем-то большим, как она сейчас намекнула. Мне не хотелось стать тем, из-за кого бы ее терзала совесть, да и сам я не мог отказаться от наслаждения, какого раньше не испытывал.
— Тогда все хорошо, — сказал я.
Я ушел. На этот раз, как и в предыдущие, я не поцеловал ее на прощание, потому что ей это не нравилось.
«Тебя эта жарища тоже достала? Недавно был заморозок, а тут на тебе — жара, без всякого перехода, ни черта не поймешь. Даже трава выгорела, и это в середине июня… Нет, ты только посмотри! И этот тоже у тебя на руках! Ну хорошо, давай ходи! Вот так… Двадцать, и баста! А у меня как раз взятка. Ты мне даже воды не оставил… Ты отыгрываешься, мой милый… Посмотрел бы ты, до чего эта жара довела свиней. Дышат, высунув языки, как загнанные. Бывает, свинью хватит инфаркт, и нам приходится выволакивать ее из стойла за окоченевшие ноги. Уж тебе-то куда как лучше живется…»