Автомобилей на стоянке было мало. Я припарковался, вылез из машины и пошел к воротам. Трудно было поверить, что самолет не пострадал, и я ожидал, что по крайней мере шасси разбито в хлам. Самолет появился настолько неожиданно, что я даже не заметил, какого он был цвета. Однако это могла быть только светло-голубая «Катана» с белым подбрюшьем. Возле нее стояли два человека; как ни странно, машина была целехонька. Она застыла в конце посадочной полосы. Я пошел по летному полю в их направлении. Один из этих двоих оказался инструктором, другой — жилистый, невысокий — был перевозбужден, взбудоражен, весь на нервах, словно под кайфом. Явно новичок, подумал я. Чуть не устроил катастрофу, но сам считает это «классным приключением» и безостановочно пересказывает все подробности. Нет чтобы устыдиться и скромненько отправиться домой — или в ближайшую церковь, чтобы заказать благодарственный молебен, или в трактир, чтобы поскорей все забыть. Я раздумывал, не должен ли хозяин аэродрома, по справедливости, запретить ему летать? Но пока тот платит и пока не нанес реального ущерба, он, вероятно, будет его терпеть. Я специально смотрел в их сторону; не худо, если они примут к сведению, что кто-то наблюдал эти отчаянные маневры. Оба типа двинулись по направлению ко мне и, остановившись, поздоровались, как было здесь принято. Издалека он показался мне моложе, отчасти поэтому я не узнал его сразу. Когда он, адресуясь ко мне, сказал, что мы молодцы, здорово перестроились, и снял очки «Рэй Бен», в нем больше не было заметно нервозности. Бехам опять производил впечатление человека настороженно выжидающего, каким он мне показался уже при первом знакомстве. Однако, судя по всему, что я о нем знал, он был далеко не новичком и летал уже многие годы.
Странно — сию минуту он так настойчиво что-то талдычил тому парню, а на меня теперь смотрел неуверенно, чуть не робко. У меня создалось впечатление, что ему не нравилось (да и кому бы понравилось?) быстро перескакивать из одной роли в другую, когда кто-то видит этот скачок. Однако я не сделал ничего, чтобы облегчить его положение; я вовремя понял — он исходит из того, будто я все еще работаю в газете.
— Верно, рынок сейчас здорово меняется, — сказал я.
Внезапно во взгляде у него сверкнула искорка. Он бережно, едва прикасаясь к волосам, пригладил их, словно бы проверяя прическу и пробор — такой ровный, точно его сделали по линейке. Мне бросилось в глаза, что волосы у него черные как смоль.
— Кстати, с ним потом еще были проблемы?
— С кем?
— С соседом.
Я вспомнил его поведение с Флором и долго не мог сообразить, как мне лучше ответить. На аэродроме я раньше видал его только издали.
— А, этот. Нет, на том все и кончилось.
Он улыбнулся неестественной, натянутой улыбкой.
— Да уж, я думаю, — сказал он.
Даже если он ожидал от меня благодарности, он не решался слишком явно ее требовать. Оказанная им помощь стоила того, чтобы я сейчас сказал ему «спасибо», пускай когда-то раньше я его уже благодарил. Вся эта история с соседом действительно была довольно обременительной. Я решил сделать шаг ему навстречу и произнес:
— Хорошо, что ты тогда положил этому конец.
— Да, — сказал он и тут же подхватил предложенное ему «ты», совсем как собака, которой бросили кость. — Это было в две тысячи двенадцатом, осенью. Ты тогда еще был без бороды.
— Подумать страшно, сколько воды утекло, — сказал я, удивленный его замечанием не меньше, чем удивился бы он, ответь я ему: «А ты тогда еще не красил волосы».
Тем временем кто-то как раз стал заходить на посадку, и мы следили, как он мягко, почти неслышно приземлился, завершил пробег и, плавно повернув, покатил к ангару.
— Чисто сработано, — произнес Бехам и одобрительно кивнул.
Я не без труда удержался от смеха, настолько уморительной была эта невольная комедия со сменой ролей.
— Мне пора, — сказал я.
— В редакцию?
— Да.
Друзья смеялись, если я говорил им, что никогда в жизни особо не любил читать, — однако это была правда. Зато в последние годы, с тех пор как я по вечерам большей частью сидел дома, я читал очень много. Я постепенно осваивал книжные стеллажи моей тетушки, придерживаясь алфавитного порядка, хотя, конечно, многое пропускал или чуть пролистывал. Сейчас я как раз добрался до буквы К, читал рассказы Редьярда Киплинга и думал, что таких персонажей, как вокруг меня, в его мире не было; у него все выглядело яснее, а характеры были хоть и плохо, зато четко очерчены. Я видел, как Бехам борется сам с собой: он хотел что-то сказать, но не мог.