Нестеров остановился сбоку от меня:
— Я вас слушаю.
Мои слова прозвучали спокойно, строго:
— Вы должны вернуться в школу.
— Выйду на пенсию — вернусь.
— Оставьте ваши шуточки.
— Какие шуточки? Шуточки! Это же целина! — он стиснул свой лоб твердой подушкой ладони. — Мне по две смены в день надо долбить русский. Вот тогда будет толк. А сутки что — резина?
— Совсем не надо по две смены, Нестеров, — возразила я. — Просто мы осилим в нынешнем году морфологию, а синтаксис оставим…
— На второй год? Ну нет! — он сунул кулаки в карманы.
— Не нравиться? Хотите скорее?
— Не в этом дело! — возмутился он.
— В чем же?
И он ответил, сильно растягивая слова:
— Допустим. Останусь. А кому достанусь? Вы что — ручаетесь?
— Нет, ручаться я не могу…
— То-то! И нечего сватать! Дурак! Надо было еще прошлый год бросить. Сидел. Штаны протирал.
Нестеров замолчал, сжав зубы. С его лба на виски и щеки стекал румянец, а за его плечами, один за другим, плыли раскаленные слябы.
— Все это правильно, Нестеров. Но скажите, разве имеет право уступать тот, кто прав?
Сдвинулись бугры на лбу.
Нестеров молчит. Но лицо его уже не злое. Оно стало сосредоточенным и суровым.
Рассказ остался незаконченным, а в жизни было так: с учениками, и на сей раз, я поладила. Это же были работяги, по существу, честный народ.
Лишь только узнали от кого-то, не от меня, разумеется, из какой переделки я недавно вышла, что я — именно та учительница, о которой они раньше слышали, которой сочувствовали, и все сразу пошло, как по маслу. Перестали противиться моей воле, начали воспринимать, что я им говорила на уроках.
Результат не замедлил сказаться. Экзамены (это был седьмой класс, в то время выпускной) сдали без срывов. Я даже сама удивилась их достижениям. В конце года, на прощание, преподнесли мне подарок — пушку каслинского литья. Другим преподавательницам духи, посуду, женские безделушки. А мне пушку. Она и теперь стоит у меня на видном месте, напоминая о моей бурной молодости…
Но чего стоило мне тех ребят и девчат, имеющих серьезные пробелы в знаниях, подготовить к экзаменам за столь короткий срок, всего за пять месяцев, с января по май 1960 года. Я таяла, как свеча, не придавая этому абсолютно никакого значения.
Работая, мне надо было изнуряться, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей…
Когда дело было сделано и переделать ничего уже было нельзя, " во весь рост" передо мной встал вопрос, правильно ли я поступила, согласившись назвать свою "критику недостатков" антисоветской пропагандой? Ведь я же так не думала. Зачем уступила? Не лучше ли было сесть в тюрьму за свои убеждения? Как собиралась с самого начала? Избежала ли я ее, дав слово подчиняться властям? И что значит им теперь подчиняться?
Сие объяснили мне вполне доходчиво. Не высказывайся в том же духе, что и прежде. Думай, что хочешь, а вслух не говори. Что же тогда говорить? Чего не думаешь? Врать, как все?
И это называется свободой?
Да это хуже, чем тюрьма!
В тюрьме уж, наверное, говорят, что думают…
Как только сгущались сумерки и я ложилась в постель, начиналась лихорадочная работа мозга. Сердце насквозь пронизывала боль. Казалось, в него вонзили гвоздь длиной до пола. И я словно вращалась вокруг этой оси до самого утра, не смыкая глаз и не находя себе места. Кто не испытал подобного, едва ли способен представить такой кошмар, когда нравственные муки переходят в физические…
Предвидели они, "добренькие", освобождая меня из под следствия, что это будет за свобода, не впервой, чать, давить им людей колесом власти шириною во всю страну. Посмеивались они, конечно, над моей наивной уверенностью, что провела я их, претворившись раскаявшейся…
Теперь лишь по-настоящему дошел до меня смысл слов, сказанных отцом и дедом: "Ретивая ты больно, Валентина, смотри, смотри, снесут тебе голову, как подсолнух"…
В прямом смысле этого выражения голову как будто не снесли мне, но в переносном… Перепутали все мои думы, взбаламутили чувства. И я понятия не имела, как себя успокоить.
Был бы рядом по ночам близкий человек, а я бы так не углублялась в свои переживания и не отчаивалась. Но я осталась вдруг совершенно одна. Подруги, замужние женщины, не имели, естественно, возможности нянчиться со мной сутками. Требовать от родителей повышенного внимания тоже как-то неловко было, не маленькая ведь!