Почти незаметным жестом женщина прижимает книгу с цветком к груди.
— Приходи! Насовсем! Ты же не любишь своего мужа!
— Ты слишком самоуверен.
— Значит, ты меня не любишь больше?
Женщина хмурит брови. Лицо ее становиться виноватым.
Они идут к трамвайной остановке.
Со звоном тормозит трамвай.
Они стоят лицом друг к другу. Мужчина весь устремлен к ней:
— Приходи! Ты же этого так хотела! Приходи.
На остановке, кроме них, никого. Вожатый смотрит в окно, подает сигнал. Трамвай тронулся. Мужчина сделал движение за ним:
— Приходи!
— Нет! — как от боли, вскрикнула женщина.
— Что ж, мое дело было предложить, — сказал мужчина и на ходу заскочил в трамвай…
Если бы Женька проявил настойчивость, я ушла бы к нему от Сергея.
Почему он так быстро, даже резко отвернулся от меня? Этого я долго не понимала. До тех пор, пока вдруг, когда нельзя уже было что-либо изменить, не осенило меня, в чем тут дело. Обронила я в тот раз по неосторожности, от того, что слишком взволнована была неожиданной встречей и еще более неожиданным предложением, одну фразу, которой в эпилоге вовсе нет. Я не придала ей особого значения, тем более обидного для Женьки, но он, тоже будучи не в себе от того, что разговор наш принял непредвиденный оборот, истолковал мои слова по своему, неправильно, и обиделся…
И зачем только мы встретились с ним в тот вечер, когда ему надо было еще и на работу спешить?
Фактически расстались мы с ним по недоразумению, которые между любящими случаются гораздо чаще, нежели кому-то хотелось бы…
Кроме рассказа и уже упомянутых выше стихов, я посвятила ему много других. Конечно, не сатирических, а лирических.
Имя Евгений. Женька до сих пор звучит для меня, как музыка, как слово "любовь".
Но что же такое любовь, как я теперь думаю? Не что иное, как война — не на жизнь, а на смерть, которую ведем даже не мы, ныне здравствующие, а грядущие поколения, когда кто-то из нас, делая не тот, что нужен, выбор, препятствуют появлению на свет того, кто должен, по воле всевышнего, родиться. Таково мое убеждение.
Не суждено было нам с Евгением соединиться. Должен был от него у другой женщины родиться сын, позднее, возможно, кто-то еще. У меня же одна — единственная дочь от Сергея. Вот и все. Вся философия и психология. Судьба, одним словом.
Но главное, как мне теперь кажется, заключается в том, что я должна была испытать еще не пережитые тогда мною муки ада, какие только допустимы на земле. А предоставить мне такую возможность способен был лишь Сергей, всегда думавший об одном себе. Недаром же на станции Сенной, где он служил и куда я к нему приезжала, где было так хорошо, время от времени отвлекаясь от своего, вполне ощутимого, но почему-то все же неубедительного счастья, вспоминала я и твердила про себя совершенно неуместные в тех обстоятельствах стихи из школьной программы:
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на сенную.
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди.
Лишь бич сверкал, играя.
И музе я сказал: "Гляди.
Сестра твоя родная"…
Отслужив, Сергей вернулся ко мне. Легли мы в постель. Только теперь, не раньше, чтобы не травмировать его, пока он служил, призналась я в своей измене. Высказалась да и отодвинулась от него подальше, к холодной стене. А что же он, мой двадцатидвухлетний супруг? В ответ ни слова, будто заранее знал обо всем, лишь испытывал меня на искренность.
Получив доказательство, что я, как и раньше, не способна солгать ради собственной выгоды, придвинулся ко мне поближе, обнял покрепче…
Такому легкому прощению нисколько не обрадовалась я. Наоборот, оно расстроило меня, показалось странным, обидным и даже подозрительным…
Пробыв в Магнитке очень недолго, Сергей снова уехал, теперь уже в Ленинград — доучиваться в институте. В армии он вступил в ряды КПСС, и сразу же перед ним открылись все дороги: и вперед, и даже назад. Надо заметить, что с самого начала службы он был на особом, по сравнению с прочими рядовыми, положении. Его назначили писарем. Почерк у него был, как у князя Мышкина, исключительной красоты. Но не одним чистописанием, сдается мне, он брал, так вольготно устроившись там, где кому-то было просто невмоготу…
Пока прибывал в военной части, проверил, на что способен как певец. Вероятно, пробовал участвовать в художественной самодеятельности, но успеха не добился. Это его отрезвило. Вот почему, отбросив все заблуждения на свой счет, надумал он, завершив образование, получить обычную, земную профессию, необходимую для жизни, тем более женатому человеку.