Итак, он уехал. А мне оставалось опять тоже самое — ожидание. Не согласилась когда-то одному пожертвовать два года. Вечностью казались они мне. Другому нужно было отдать гораздо больше. Так мы расплачиваемся за нетерпеливость и измены в юности. Все было правильно, и справедливо. И не было смысла роптать. Но беда была в том, что, оказавшись вновь одна, снова углубилась я в свои переживания и перепутанные мысли. Сейчас к ним примешались и подозрения, которые возникли у меня еще в момент обыска и усилились непонятным безразличием мужа к моей неверности…
Возник вопрос: откуда им стало известно о существовании тех двух, самых дерзких моих стихотворений? Ведь было же заметно тогда: они ищут невслепую, знают, что им надо…
"Они" искали иголку в стоге сена. Но не сомневались, что она там, и нашли ее. Кому я давала читать эти стихи? Даже Воронов не знал о их существовании. Ребятам из литобъединения, не очень-то им доверяя, ничего подобного я не показывала. Самым близким подружкам, конечно, позволила почитать, но в них я была уверена так же, как и в себе. Вспомнила я после долгих размышлений: последнее время перед обыском мой чемодан с бумагами хранился у одних хороших знакомых. Дома, в однокомнатной квартире, держать его не было никакой возможности. Кто только к нам не заявлялся! Любой мог сунуть нос в мои дневники, когда я отсутствовала…
Но и в этих людях, оказавших мне услугу, сомневаться не приходилось…
И лишь вспомнила я, как тащила я свой чемодан в чужой дом, озарила меня вдруг очень любопытная догадка. Я поняла, почему отцу дали наконец новую, двухкомнатную квартиру. Перед самым 5-м мая 1956 года, когда он ее уже и просить перестал. Не потому. Что мы, Немовы, нуждались в расширении жилья и отец наш, безотказный, честный труженик, заслужил чего-то большего, чем похвала и даже орден, а лишь для того, чтобы застать меня врасплох на этой новой квартире.
Здесь я должна была, по их предположению, в чем они и не ошиблись, занять отдельную комнату, запирающуюся на замок, сюда я должна была притащить путешествующий где-то без меня (и это, вероятно, было им известно) чемодан. Только здесь, лично в моей комнате, имели они право произвести обыск и завладеть содержимым того чемодана. Вот в чем было дело.
А мы так благодарили советскую власть за этот прекрасный, подгаданный к майским праздникам подарок. Как тешились, бегая из комнаты в комнату, выскакивая на балконы, хлопая дверями. Только и делали, что по очереди полоскались, нежились в огромной, в рост человека ванне, посыпав в нее ароматного хвойного порошка. В старой, неблагоустроенной квартире не было у нас ни ванны, ни горячей воды. И в голову нам даже не приходило, что ждет нас на новом, со всеми удобствами месте. Вот уж поистине: гром не грянет — беспечный русский Иван не перекрестится.
Но зато, уж если грянет, призадумается и во всем разберется. Кому я давала читать свои политические стихи? Как кому! Сергею. Ведь я же их собственноручно, очень старательно переписала в отдельную тетрадочку, красиво оформила и подарила тому, кто меня "больше всех любил", в благодарность за такую любовь.
Когда выставляла его, в гневе позабыла про тот "сувенир". А ведь не лишним было бы вспомнить. И сперва найти и уничтожить его, превратившийся в улику подарок, а уж после этого рвать с претворившимся во врага другом…
Где теперь та синенькая, в клеточку, ученическая тетрадь? Уезжая, Сергей попросил сберечь его архив: письма, фотографии, дневник, который, как и я, вел со школьных лет. Все его бумаги я положила в ту самую тумбочку, из какой не так давно выгребли мои. Символично, не правда ли? Мои исчезли — его на том же месте появились. Вторые как бы вытеснили первые…
Докопавшись кое-как до истины, бросилась я к тумбочке, вытряхнула прямо на пол "ценности" Сергея. Трясущимися от возбуждения руками принялась перебирать весь его хлам. Срывать с тетрадей обертки, швырять их, топтать. Если бы кто-нибудь заглянул в замочную скважину моей, к тому времени уже зашторенной двери и увидел, что я вытворяю, подумал бы, наверное, что я сошла с ума. Но дело было ночью, все вокруг спали, и я могла бесноваться, сколько угодно, растрепанная, босая, почти нагая…
Уразумев наконец, что ищу вчерашний день, выбившись из сил, опустилась на голый пол (а он в той, хрущевской, квартире цементный, холодный, как лед. Но я этого не почувствовала). И долго сидела, поджав колени и уронив на них голову, бесшабашную свою…