И после всего случившегося, не признавшись в содеянном, он посмел мне написать из армии, героем себя считая за то, что совсем не отрекся от меня. И ведь не ошибся во мне! Я ему ответила и пообещала ждать. И каково мне было теперь сознавать, что я настолько в нем ошиблась! Что с таким чудовищем жизнь связала! Вот это был удар. Пострашнее того, что нанесли мне 5-го мая, в день печати. Когда тебя бьют враги — это одно. Больно, но не так горько. Когда же тот, кого ты считаешь другом, самым близким человеком, это уже совсем другое дело. Удар причиняет тебе не просто страдание, а "мильон терзаний". И не мною это замечено…
Что всего дороже женщине? Ее личное счастье. Никакие успехи в труде, в творчестве, в общественной работе не скрашивают ее одиночества. А ведь я себе его, одиночество, вполне обеспечила, оттолкнув Евгения и отдав предпочтение негодяю. Разрыв с Сергеем, окончательный и бесповоротный, можно было только отсрочить, но не предотвратить. Это было ясно, как день. Очевидно было и другое: предательство Сергея — это обратная сторона моей измены Женьке, наказание божье за нее…
Вот когда по-настоящему осмыслила я то, что во время обыска лишь померещилось мне, и убедилась, что человеческое сердце мудрее ума. Еще тогда, летом 59-го, нужно было прислушаться к себе самой, призадуматься и во всем разобраться. И не возвращаться к Сергею, коли уж почувствовала вдруг такую неприязнь. Не связалась бы с ним снова, так хоть этого ужаса, сознания своей непоправимой ошибки, не испытала бы.
Так нет. Опять поскорее счастья захотелось. Чуть угроза ареста миновала, еще раз любовь свою предала, не надеясь соединиться с тем, кого душа выбрала, и бросилась в объятия того, кто, как показалось тогда, был более подходящим для жизни. Рассудку подчинилась. "Благоразумный" поступок совершила. Боялась "ни в чем не виноватому" человеку обиду причинить. Ни в чем не виноватому! Любовь пыталась заменить жалостью, добротою. А кого может устроить доброта вместо любви? Только очень недоброго, злопамятного человека, который при первом же удобном случае расквитается с тобой, причем без малейшего колебания, отомстит. Самым беспощадным образом и лишь за то, что ты его не любишь и когда-то гнала…
Из всех претендовавших на меня парней выбрала я не того, кто мне самой был нужен, а того, кто во мне больше всех нуждался. И наскочила на подлеца. Чего и следовало ожидать, конечно…
Была я настолько ошарашена своим открытием. Что у меня не возникло даже побуждения позвать того, кому напрасно отказала, и возобновить с ним отношения.
Под каким предлогом могла бы я это сделать? Что ему говорить при встрече? Вот, мол, извини, дурочку сваляла. Теперь опомнилась… А что-то скрыть, схитрить — такие варианты не в моем духе. Глупости. Надо полагать, творить легче, чем в них посвящать кого-то. Особенно того, кого любишь. Даже случайных встреч с Евгением я остерегалась. Достукалась.
Не с одним Женькой, с подругами задушевными и то не осмеливалась я беседовать на эту щекотливую тему. Стыдно было признаться, какую змею пригрела у себя на груди. Но и в себе носить такую боль непросто было. Решила я, после долгих сомнений, родителям обо всем рассказать…
Выслушав меня, мама лишь досадливо рукой махнула: думай, мол, сама, что с ним делать, не маленькая ведь…
Отец, поскольку у верующих ответ на любой вопрос заранее готов, произнес спокойно и рассудительно:
— Прости его.
— Как это простить?! — вспылила я. — Иудин грех разве отпускается? С его помощью я чуть в тюрьму не угодила!
— Слава богу, не угодила. Вот и прости, — затем добавил уже немного сердито, — Чего ты злишься? Ты же и сама себя предала!
Он сидел на высоком сундуке в своей привычной позе: скрестив недостающие до пола ноги и сложив на коленях усталые руки, весь круглый, как Платон Каратаев.
Точно также и на том же месте он просидел весь день, когда у меня в комнате делали обыск, и не сказал мне ни слова упрека после того, как незваные гости ушли. Он всегда отличался немногословием. Но я не знала тогда, как понимать его молчание. Теперь можно было со всей определенностью сказать: и в душе он не проклинал меня, хотя, попав по неосторожности в беду, я и его, отца, поставила под удар.