В тетрадях, которые у меня забрали, сохранились все "протоколы" наших семейных диспутов, все его ядовитые словечки: "савоськина" власть, болтуны — коммунисты и другие. И если бы кто-то поставил перед собой цель, в него вцепились бы, как и в нас с Вороновым, мертвой хваткой. Но отцу удалось как-то. Дожив до 52 лет, не перейти дорогу ни одному подлецу…
Слава богу, произошли события эти не до, а после 56 года, иначе добрались бы, конечно, и до отца. Но тогда ему не в чем было бы меня упрекнуть: не умышленно же я его подвела.
Кроме того, он сам прекрасно знал, что я записываю его крамольные высказывания и храню свои записи, но как будто ничуть не беспокоился о том. Беспечным оказался не меньше моего. А это значит — ничуть не трусливым. Или уверенным, что ему абсолютно нечего бояться, так как, в отличие от меня, разговоры на политические темы вел исключительно в кругу семьи и для того лишь, чтобы меня "на ум наставить". Хотел одного, а получилось совсем другое, прямо противоположное…
Следуя логике вещей и событий, к сказанному об отце надо вот еще что добавить. Хотя он об этом не ставил меня в известность, но им, наверное, как и всеми другими, с кем я общалась, органы госбезопасности тоже интересовались. По месту работы. И что же там, на его Доменной станции внутризаводского железнодорожного транспорта, могли о нем сказать? Только самое хорошее. Вот это хорошее, безупречная репутация моего отца, и была всю жизнь его "броней". И в военное время и в немирные мирные годы…
Ему проще, — думала я. — То, чем он занимается на работе, никак не связано с политикой. И он, имея какие угодно взгляды; не обнаруживая их, может преспокойно и успешно трудиться на своем месте до самой пенсии. А каково мне, если моя точка зрения не совпадает с официальной, а я по роду своей деятельности должна, просто обязана давать оценку всем событиям общественной жизни? Да, что мне остается, если я не мыслю себя вне школы, а каждое мое слово, сказанное в классе, тщательно контролируется? В голове держать одно, а вслух говорить другое? Быть двуличной, вроде чемодана с двойным дном? И так всю жизнь? Да это же уму непостижимо!
Так мне казалось спервоначала. Но поразмыслив, я поняла, что заблуждаюсь насчет отца. Разве ему было легче после того, как их, Немовых, обчистили? Отдать нажитое честным трудом кому-то, а самому всю жизнь биться в нищете, как рыба об лед! Купить одну пару коньков на трех дочерей и смотреть, как они спорят и дерутся из-за этих коньков. Или тянут в разные стороны купленную также на три головы красивую шляпку. Тянут. Дергают, пока не порвут на части. (До сих пор помню ту красную, ажурную, из морской травы панаму). И самому всю жизнь ходить в лохмотьях! И жену — красавицу нарядной почти никогда не видеть! Да ему кричать, наверное, постоянно хотелось от обиды и боли. Но он слишком хорошо знал, к чему это может привести и как отразится на тех же детях. И, сжав зубы, помалкивал. Так, вероятно, и выработалась его молчаливость. В молодости, сдается мне, был он совсем другим человеком, живым и веселым. И сколько их, таких молчунов, развелось на русской земле при коммунистах!
Через некоторое время после обыска, при гостях, когда еще вовсю правил Хрущев, отец наш вдруг разговорился и вот что заявил; как бы ни с того и ни с сего и словно даже не к месту совершенно:
— А этого самого, хи-хи-хи, — райкиновски засмеялся он, — сковырнут скоро. Вот посмотрите, вспомните мое слово. Но не я его сниму и никто из вас. Один человек ничего не добьется, только сделает зло и себе и другим…
Отец всегда выражался загадками, но то, что он насмехался над "кукурузником", которого высмеивала и я, чуть было не поплатившись за это головой и едва не навредив всей семье, было несомненно и доказывало не что иное, как согласие отца со мной в оценке этой "исторической" личности и то, что в душе он ни в чем не винит меня…
Да и мама, кстати сказать, набросилась тогда на меня не из-за моей "писанины". Дело было в том, что на антресолях в новой квартире в тот злополучный день стояла у них трехлитровая бутыль, доверху наполненная спиртом собственного приготовления. Сами они с отцом не пили. Но гостей, которые время от времени наведывались к ним, надо же было чем-то потчевать. Таков закон дружбы. А водку и вино не на что же было покупать. И по чьей вине? Это их нарушение нельзя было, разумеется, сравнить с теми, что допускают власти, не умеющие править и вечно выкручивающиеся за счет простых людей. Вот почему, не страдая угрызениями совести, родители мои гнали самогон.