Бессонница, головные боли такие сильные, что я от них теряла сознание. Не могла выносить никакого света, ни дневного, ни электрического. Окна комнаты, где я лежала, были тщательно занавешены, чтобы ни один луч солнца не проникал ко мне. Звуков тоже не терпела никаких. Детские крики, доносившиеся с улицы, приводили меня в ярость, так как не могла же я от них ничем отгородиться. И на улицу выйти не могла, чтобы разогнать играющую во дворе ребятню…
Боль была постоянная, но когда ребенок шевелился во мне, будто молния ударяла мне в голову, и я теряла слух и дар речи. Родители в этих случаях бежали вызывать "скорую помощь". Меня возили то в больницу, в предродовое отделение, то назад, домой. Живота своего большого носить я была не в состоянии. Поэтому меня самое носили: в больнице на носилках, дома отец, как маленькую, на руках…
Вся беда была в том, что схватки у меня начались раньше времени и длились в течение 17 суток. Делали мне обезболивающие уколы, вводили наркотики, от которых я впадала в забытье или спала. Какие-то видела чудные сны, должно быть, под впечатлением недавно прочитанного рассказа Хемингуэия "Старик и море".
Море, как наяву, огромное, голубое, прекрасное, волнующееся и успокаивающее…
Рожала я в беспамятстве. Время от времени сознание возвращалось ко мне. Благодаря этому что-то запомнилось.
Лежу на столе. В комнате, кроме меня, никого. Сумрак. Боль в голове адская. Такая сильная, что если бы нащупала рукой острый предмет, непременно перерезала бы себе горло и едва ли почувствовала бы другую боль. Два месяца допросов — пустяк, ерунда по сравнениями с такими страданиями. Но ведь именно после этой "ерунды", вымогавшей меня, и произошел этот нервный срыв.
Беременность и роды выявили все нарушения в организме, которые были следствием недавнего насилия над личностью.
Как выяснилось, сумели все же власти (почти удалось им это) снять с меня голову — "не большой горой, а соломинкой", моим собственным, еще не родившимся ребенком, отнявшим последние силы у меня: и физические, и нервные, и психические…
И что же — это все со мной не какая-нибудь, а советская власть творила? Можно ли ее после этого так назвать? А если подобное делается ей в обход, значит, это и не власть вовсе, а ширма, за которой прячутся обманщики, грабители, кровопийцы!
Советы, коммунизм, бесклассовое общество — красивые слова. Как жаль с ними расставаться! Но посмотрите, что кроется за ними, и найдите мужество в себе отречься от иллюзий.
Хочешь жить — молчи. Или говори то, что тебе сверху продиктуют. Хвали тех, кто на высоте, ругай, кого они хают. Лучше всего не думать вообще. Будешь думать — проговоришься. Или запишешь мнения свои. Близкий человек донесет, чтобы добиться подачки. Мы придем, найдем запрещенные мысли. И голова с плеч. Такова система. Не думай, если хочешь, чтобы тебе было хорошо. Но как остаться человеком, если перестать думать? И будет ли хорошо тебе, если ты, в угоду хищникам, превратишься в безмозглую скотину?..
Живой осталась я, в одиночку схватившись с этими бандитами, лишь чудом.
— Вот так-то, — скажете вы мне, — лезть женщине в политику…
— И слава богу, что женщина, — отвечу я вам. — Мужчина, чуть что, тянется за рюмкой. Печально, но факт. Дети, которых рожает ему жена, не удерживают его, когда он катится вниз по наклонной плоскости. А когда сама родишь ребенка, да еще в таких муках…
Короче, ради своей Юлечки (родилась у меня, как по заказу, дочь) я только один раз рисковала жизнью. Как и любая другая женщина. Для женщины это всегда риск.
А сколько раз потом она, дорогая моя крошечка, спасала меня, когда я вновь оказывалась у последней черты!…
Затем, наверное, я ее и произвела на свет, чтобы покрепче за жизнь зацепиться, когда самое охоту жить чуть не отбили у меня эти супостаты…
Если учесть, что первая беременность у меня действительно была единственной, то надо признать что, решив рожать во что бы то ни стало, не ошиблась я, разумеется.
Ребенок, дочь, а теперь еще и две внучки — лепетуньи и плясуньи — это, конечно, самое дорогое, что у меня есть. Это как продолжение жизни, жизнь бесконечная. За то, наверное, мы и любим без памяти своих внуков, что они дают нам ощущение бессмертия…
Поражаюсь, как некоторые женщины, будуч и здоровыми, в расцвете сил. отказывают себе в этой радости — иметь ребенка…
Но что же было дальше?
Акушерка в белом, забрызганном моей алой кровью халате, низко склоняется надо мной, что-то шепчет мне, как родной дочери, нежно-ласковое, умоляет меня о чем-то, уговаривает. Затем хвалит за что-то, благодарит. Наверное, она показала мне рожденную мною девочку, но этого я уже не восприняла.