И вот он стоит лицом к залу, худой, с помятым лицом, в костюме цвета ржавчины. Улыбается-то злорадно (в адрес какой-то подозрительной личности, Русановой), то подобострастно — в адрес сидящих в зале (они же должны будут сегодня вновь избрать его секретарем). Отвешивает, вытягивая в сторону шею, угодливо изгибаясь, поклоны президиуму.
— Товарищи! Теперь я кое-что понял. Русанова начинающий поэт. Я просил ее три дня тому назад набросать приветствие комсомольской конференции. Вам, товарищи. А она, представьте себе, отказалась. Сейчас только я понял, почему. Она, наверное, ждала, что я предложу ей гонорар. А я, глупый, не догадался.
Гул возмущения корыстолюбивой Русановой прокатился по залу. Точно дернулся состав с камнями. От этого толчка слетели с ресниц две слезинки, и Юлия смогла наконец разобрать написанное ею на корочке блокнота слово. Янтарь. Красивое, звучное слово.
"Янтарь, янтарь, янтарь!" — твердит она в уме, чтобы вытеснить из головы то, что говорят с трибуны.
"Янтарь, янтарь, янтарь!" — изо всех сил сжимает она веки, чтобы слезы не просачивались. Но они просачиваются, просачиваются, выдают ее слабость тем, кто причиняет ей боль…
Кто-то тронул ее за руку:
— Успокойтесь. Не надо. Хамы! Как они смеют так поносить человека, о котором ничего не знают?! Плюньте! (Через некоторое время Юлия узнала, что утешал ее случайно оказавшийся в зале рядом с нею знаменитый сталевар, Герой социалистического труда Захаров. Встал на ее сторону, успокаивал, но с трибуны сказать то, что шептал ей на ухо, не посмел).
— Подумайте! — вещает следующий оратор. — Русанова по пять часов готовиться к одному уроку. Сколько же времени тогда надо ученику, чтобы приготовиться к пяти урокам?
— Дурак! — чуть не закричала Юлия на весь зал. И закричала бы, если бы не чувствовала, что после этого зарыдает в голос.
"Янтарь, янтарь, янтарь"… Когда же перестанет дергаться состав с камнями?! С трибуны доносится:
Долой ее из ВЛКСМ! Таким не место в комсомоле!
Состав пустили под откос. Мгновение — невыносимая боль. Провал…
Несколько дней ее как будто не было в живых. Она не видела никого и ничего. Ни о чем не думала, ничего не вспоминала. Ни с кем не обсуждала случившееся. Ходила на уроки, что-то говорила, что-то задавала на дом, но тут же все забывала…
Теперь зададим вопрос: ожидала ли она таких последствий своего выступления? Конечно, нет. Всю ночь перед конференцией плохо спала, то и дело просыпалась, чтобы записать приходившие ей в голову мысли. И была так занята, сосредоточена на том, что ей надо будет сказать, так хотела открыть людям глаза на то, что делается в школе, к чему работающие там много лет учителя присмотрелись и притерлись, так хотела своим коллегам помочь, несмотря на то, что они ее и близко к себе не подпускали, что даже не задумывалась и не беспокоилась о том, какая будет реакция делегатов конференции на ее сообщение. Не лишенная честолюбия, она, конечно, волновалась — в предвкушении успеха, аплодисментов… Но была слишком уверенной в себе, здоровой физически и морально, чтобы чего-то там опасаться. В этом городе она выросла, здесь была как бы дома и не боялась ничего. Перед большими аудиториями стала выступать очень рано, с седьмого класса. Лишь только вступила в комсомол, когда училась еще в женской школе, пока жила с семьей на левом берегу Урала в бараке, на первой же для нее районной комсомольской конференции влезла на трибуну и стала рассказывать о том, как живут люди в бараках, где очень длинные и темные коридоры, где очень много комнат и в каждой по семье, где бесчисленное множество детей, где море пьяниц и часто случаются драки, чуть ли не каждый день… Рассказывая все это в подробностях, открывая в себе способность легко и просто владеть устной речью, она призывала усилить воспитательную работу среди населения трудового поселка.
Ее выступление озадачило президиум. Но тогда юного оратора никто не клеймил, не склонял ее имя. Похлопали нерешительно — вот и вся история…
В институте выступила уже на прощание, слава богу, после распределения, а если бы до — запичужили бы в тьмутаракань, туда, где, выражаясь языком молодых преподавателей вуза, такая требовательная к себе, за один год сгорела бы…
Что же на этот раз она критиковала, в вузе?
То, что всеобщей любимице, преподавательнице литературы Е.Л.Лозовской не дают защитить кандидатскую (лишь потому что она еврейка — это понятно было всем). Когда Юлия стала говорить о ней, зал чуть ли не взорвался от оваций.