Ученик пишет: мать не нарадуется, что семья переехала в город. "Здесь у нас чудесная, благоустроенная квартира. Не надо с коромыслами ходить за водой". А в докладной на Русанову слова ученика искажаются: "Мама не нарадуется, что мы живем теперь в городе, потому что в деревне одна нищета".
Все находившиеся в кабинете секретаря обкома ахнули. Ахнула и Юлия. Сочинения она читала бегло: ей на это не дали времени. Плохо запомнила выражения учеников. Потом тетради эти ей вообще не давали в руки. Они находились то у завуча, то в райкоме, то в горкоме. И вообще она даже предположить не могла, что завуч, ответственное лицо, способна так бессовестно лгать. Это же самая настоящая клевета…
— Это передергивание фраз! Самое бесстыжее! — лицо Игнатовой пылало искренним негодованием.
— Это проявление самодурства завуча и слепоты директора. Вы, Михаил Сагетдинович, ставили на педсовете вопрос о снятии Русановой с работы, а сами не удосужились даже так нашумевшие сочинения прочитать! По своей преступной доверчивости вы чуть не изуродовали судьбу молодой девушки… (Из глаз Юлии хлынули слезы). Ни за что! Только за то, что у нее не убито чувство человеческого достоинства и работает она не формально! Вами овладела умственная лень! Так же настроены все ваши учителя. Они решали на педсовете вопрос о сочинениях, ничего не зная о них, не читая их, слепо доверяя завучу, которая на самом деле оказалась подлой! Как близоруко, бездушно и безразлично прошел ваш педсовет. И вы сейчас стараетесь доказать, что вы подчиняетесь мнению учительского коллектива, и не удивительно, что Русанова, неглупый, смелый человек, дерзила всем — направо и налево.
Речь Игнатовой затянулась, но слушали ее с неослабевающим вниманием. Она продолжила:
— Однако я не оправдываю и Русанову. Все-таки в 22 года надо быть сдержаннее и тактичнее. Не надо мнить себя самой умной и единственно честной. Не надо так рассуждать: "Ага, меня не поняли, так плевала я на всех на вас." Надо самой идти к этим людям и объяснить им все. Не надо задираться. Ошибиться может любой. И я думаю, что наше бюро не только защитит Русанову, но и осудит ее за дерзость, невыдержанность, бестактность по отношению к коллективу. Поэтому выговор ей надо оставить, но только не за методические ошибки в работе…
— Теперь еще несколько слов о сочинениях, — перешла к заключительной части выступления Игнатова. — Я считаю, что пора уже кончать с шумной тайной, которой окутали эти сочинения. Нужно провести диспут на эту тему: мой трудовой день. Тема просто замечательная, жизненная. Как ты живешь, чем живешь, о чем думаешь, к чему стремишься, как борешься за свою мечту. Русанова просто молодец, что дала эту тему. И горкому надо поставить в упрек, что он осудил Русанову за то, что она не дала плана к этой теме. Какой может быть план к свободной теме? Это догматизм, — Игнатова захлопнула тетради и села.
Стал говорить порывистый мужчина, который оказался специальным корреспондентом "Комсомольской правды":
— Как так получается, товарищ Савчук и Агапов! Вы, кажется, люди образованные, институты закончили, а читать не научились? Полгода трясли сочинения, а прочитать их не сумели. И повторяли выдержки из "фантазии" Лионовой. Куда это годится, позвольте вас спросить?! А вам ведь должно быть, наверное, известно, что любую мысль можно довести до абсурда. Интересно, что бы вы делали, товарищ Савчук, если б вам пришлось работать в газете? Знаете, какие письма нам присылают? Так что же? Всех авторов преследовать за крамолу?
И еще. Ругаете Русанову, что она не дала плана к сочинению. А подумали бы: какой может быть план к свободной теме? Что ж это получается за свободная тема, если вам продиктуют, что надо писать и как, дадут заранее рецепт, схему. Плохо же вы понимаете свободу. Привыкли штампами мыслить, наклеивать ярлыки…
— Наказать надо Савчука! — крикнул кто-то с места.