— У тебя обронил "портмонет".
Оказывается, совсем не у нее.
Как пришел отец к ней, она как глянет и сразу заплакала:
— Неужели ты нашел деньги? Уже за милиционером пошли, чтобы забрать меня…
Отдал отец этой женщине все деньги. Она — мужчине. И он очень благодарил отца.
— Ты — , говорит, — мне дороже брата. Брат и то не каждый так бы поступил. Ты меня очень выручил, можно сказать, жизнь спас. Думал я: не найдутся — голову под паровоз. Как бы я без них поехал за семьею? Они ждали меня, жена и ребятишки. Разве поверили бы, что деньги я потерял?
Отец не грешный…"
Я тоже в подсознании понимала, что отец мой хороший, добрый, честный человек. Помнила еще, как он нянчился, возился с нами, дочерьми, когда мы были все маленькие и никто не вредничал. Посадит всех трех себе на спину и, ползая на четвереньках, катает. Купит в магазине ведро красных, спелых яблок, принесет домой. Рассыплет по полу. И смотрит, улыбаясь, как мы ползаем, собирая яблоки…
Любила я в глубине души отца своего. Но мои политические убеждения были мне всего дороже. И я не могла не ссориться с ним. Не знаю, к чему привели бы нас эти семейные распри, если бы не одна, совершенно неожиданная для меня встреча…
Чтобы не погрешить перед истиной, надо сказать: не всегда в нашем доме происходили ссоры и скандалы. Бывали и минуты затишья. Случалось это, как правило, в те дни, когда мы ждали приезда Тони из деревни, где она стала работать по распределению еще до получения диплома. Мама готовилась к ее прибытию, как к празднику. Варила вкусный обед. Покупала лакомства, какими в обычное время нас, детей, не очень-то баловали. Я тоже с нетерпением ожидала свидания с сестрой. Хотя нам вместе с нею было тесно, но врозь — скучно. Как только распахивалась дверь и Тоня входила с тяжелым мешком за плечами (возила она туда-сюда свои наряды, беспокоясь, как бы в ее отсутствие не пропали они, и именно в мешке: чемоданов она не терпела, так как с ними, по ее понятиям, ездят на далекие расстояния, она же дальше своей деревни, которая находилась в 60-ти км. от города, уезжать не собиралась), так вот — лишь только она входила в нашу маленькую однокомнатную квартирку, я с разбегу бросалась к ней, мы целовались, обнимались, забыв, что при расставании повздорили, бурно радовались примирению, зная наперед, что и этот мир ненадолго. Мы рассказывали друг другу все наши новости, поверяли секреты, давали читать полученные от кого-то или написанные кому-то письма, дневники.
Благодаря всему этому старшая сестра знала то, чего не знали даже самые близкие мои подружки, что я хочу стать писателем. Своего отношения к этой моей мечте она долго не высказывала. Лишь следила за тем, как я мучаюсь над своей так называемой пьесой, миллион раз переделывая одно и то же. И вот однажды, прочитав последний вариант моего труда, она стукнула по столу кулаком и сказала решительно, будто намереваясь меня разругать:
— Ну, вот что! Хватит тебе скромничать и вариться в собственном соку. Сегодня же, сейчас же, идем со мной к одной моей знакомой. У нее муж закончил литературный институт, писатель. И говорят, толковый парень. К тому же очень простой. Вечно за кого-то ходит заступаться: то за старушек обиженных, то за подростков, ошибочно осужденных. Странно, что ты сама не знаешь о нем. Редкий человек.
Я, конечно, сразу приняла Тонино предложение.
— Не вздумай только влюбиться в него, — предупредила меня сестра. — Он обожает свою жену. Считает ее красавицей.
— А что, она в самом деле красивая?
— Как тебе сказать… — пожала Тоня плечами. — Дело вкуса.
И мы начали собираться. На сей раз сестра не стала прятать от меня платье, которое я захотела надеть. Сама приоделась и меня нарядила, как куколку…
Я не буду описывать, как мы пришли к Вороновым, кто нас там встретил, кто как выглядел. Тогда мне было не до этого. Я ничего этого не замечала. В тот вечер, можно сказать, решалось мое будущее, и я это чувствовала всеми фибрами своей души. Тогда. В 1953 году, в нашем молодом городе это был единственный писатель. Значит, именно он должен был сейчас решить, стоит ли мне и дальше вести свои записи. Может, я просто бумагу порчу и время теряю…
Дабы не мудрствовать лукаво, не исказить действительный ход событий, происшедших 40 лет назад (надо же, как быстро летит время!) я перепишу сейчас слово в слово еще несколько страничек из моего дневника. " Вчера была у Воронова. Тут же, при мне, он прочитал мою пьесу, потом говорил долго. Никогда в жизни ни с кем я не говорила так, вернее, со мной так никто не разговаривал. Вот умница! Куда нашим институтским преподавателям до него! Они не могут сказать больше, чем сами вычитают из книг. Буквоеды, одним словом. Он же… Великолепно! Я как лет на пять повзрослела. И на многие вещи изменила свой взгляд сразу же, не возражая, потому что он ответил на мучившие меня вопросы, ответа на которые я сама так и не могла найти.