Зашуршит дорожка
У соседних окон
Кремниевой галькой.
Вьется, вьется локон
Я пройдусь немножко
А у милой Вальки
С бесшабашной Валькой
Кудри как коральки.
Воробьи бесштанные
В поцелуях Вальки
Копошатся в гнездах.
Крепкая заварка,
Встречи долгожданные
Потому что Валька
Хороши при звездах.
Сердцем пролетарка…
Мои взгляды на жизнь под влиянием Воронова изменились. Но натуру разве изменишь по чьему-то велению? Дома я перестала придираться к отцу. Как и Николай Павлович, он стал для меня на всю жизнь авторитетом. Но там, на занятиях начинающих писателей, не спорить и не критиковать я не могла. Такая уж я уродилась, что мне просто необходимо кого-то или что-то критиковать. Воронов говорил мне: "Критика-это твое второе имя. Смелость — это твой талант". Еще он назвал меня в тот вечер, когда читал мою пьесу, мыслящим человеком, что мне, разумеется, очень польстило. В дневник этих его слов я тогда не записала, но запомнила их навсегда…
Критика, критика… Любой готов покритиковать другого, особенно если ему за это ничто не грозит (Где-нибудь за углом или за закрытой дверью). Но не каждый согласен слушать критику в свой адрес.
Критика, критика — движущая сила истории…
В последний мой студенческий год во всех аудиториях, со всех кафедр звучали эти заманчивые, многообещающие слова. Ведь это же был 1953-54 учебный год. Страна пробуждалась от спячки. Люди, ранее забитые и перепуганные, начали осознавать себя как граждане, распрямляли плечи. Меня, как одну из самых восприимчивых представителей человеческого рода, это слово просто электризовало. Я спала и во сне видела: как бы мне где-нибудь, что-нибудь взять под сомнение. И не мог, естественно, Воронов, который сам на наших занятиях, в своих рассказах осуждал многое в нашей жизни, не одобрять моих критических наклонностей. Он лишь дал мне понять, что критикуя, надо быть правым. Не дай бог, быть неправым и что-то разносить в пух и прах. Но как можно знать наперед и наверняка, прав ты или ошибаешься? Для этого, наверное, и существует учителя, с которыми нужно почаще советоваться.
Николай Павлович стал для меня учителем и в моих литературных опытах, и в жизни, и в педагогической практике, когда, окончив ВУЗ, я стала преподавать в ШРМ. И как учитель, и как педагог старалась я походить на Воронова. Использовала на уроках, стараясь сделать их интересными, все, что узнавала на занятиях во дворце. Не удивительно, что ученикам нравились мои уроки. Они не знали, кто меня учит так работать, с кого я беру пример. Но этого тогда им и не следовало знать. Не говорила я о Николае Павловиче и с коллегами, тем более с завучами. Я не считала нужным открывать им свой секрет. Если бы они хоть раз похвалили мои уроки, я бы им сказала, кто мой учитель, чья это заслуга. Но когда в твоей работе не находят ничего положительного, ссылка на писателя может только подлить масла в огонь. Когда меня ругали, не могла я защищаться именем Воронова, как бы сваливать на него свою вину. Не могла назвать виной то, что сама считала заслугой. И никому, повторяю, не говорила, у кого учусь. Они же, думая, что я вообще ни у кого не желаю учиться, возмущаясь моей неслыханной "нескромностью", глубоко заблуждались на мой счет. У меня был учитель. И друг, и заступник, когда мне уж слишком приходилось туго, можно сказать, спаситель; надеюсь, он, Николай Павлович, подтвердит, что в свое время была я весьма и весьма прилежной его ученицей. И до сих пор остаюсь ею. Он и только он мой учитель. Я настаиваю на этом. Потому что, выбирая себе учителя, мы выбираем судьбу…
На правах любимой ученицы я очень часто бывала у Вороновых. Когда начались у меня серьезные неприятности, буквально не вылезала от них. Там выслушивали меня, успокаивали, наставляли на ум. То, что Николай Павлович женат, любит свою жену (в этом я очень скоро убедилась, наблюдая за тем, как доверчиво, не стесняясь посторонних, ласкается она к нему и как он мягок с нею всегда, по- рыцарски предупредителен), кроме того, еще и порядочный человек, добрый со мной, казалось мне надежной гарантией того, что наши с ним отношения не зайдут слишком далеко.