— И почему бы тебе, роза с шипами, меня не полюбить?!
Помню, были мы с ним тогда не одни. Или в трамвае ехали, или по улице шли после занятий, отстав от других. Я ему ничего не ответила, только отошла от него и заговорила с кем-то из товарищей, но вот что удивительно: на сей раз я нисколько не рассердилась на него, хотя до меня и дошел обидный смысл его слов. Как я должна была его понять? Как честный человек он не хотел подавать мне напрасной надежды, зато предлагал… Не обиделась я на него за это предложение лишь потому, что дошла наконец до меня его мольба. Мне стало жаль его. При первой же возможности я сделала таки ему маленькую уступку, позволив себе небольшую слабость.
Когда был напечатан роман местного писателя "Тайна алмаза" и автор получил большой гонорар, мы, его собратья по перу, всем своим кружком с руководителем во главе отправились в ресторан отпраздновать это исключительное событие.
За столом каким-то образом Николай Павлович оказался бок о бок со мной. Он стал упрашивать меня, чтобы я говорила ему "ты" и выпила с ним на брудершафт. Сперва мы целовались с ним при всех. Потом, когда он пошел меня проводить, целовались в моем подъезде.
Надо сказать, что по дороге от ресторана, где мы сидели, до моего дома произошло еще одно, весьма занимательное приключение. Один из учеников Воронова, некто Курочкин, уже давно поносивший за глаза своего учителя (думаю, от зависти), попробовал нахамить ему в глаза, подвыпив и расхрабрившись: под шумок шепнул Николаю Павловичу какую-то гадость на ухо. Реакция со стороны Воронова была самая неожиданная, хотя довольно-таки ординарная. Курочкин, работяга, надеялся, видно, что Николай Павлович отнесется к его выпаду, как подобает интеллигенту: пропустит колкость мимо ушей, не станет пачкать руки. Но ученик просчитался, упустив из вида, что учитель в недалеком прошлом тоже был работягой. Развернувшись, Воронов двинул этому недоучке в ухо.
Дело было зимой. Мы шли по утоптанной тропинке. Шапка с головы посрамленного парня слетела и покатилась с горки. Меня этот поступок, необычный для всегда такого сдержанного учителя, привел в восторг. Терпеть не могу мужчин, которые, добившись чего-то в жизни и страшно этим дорожа, и присмирев, позволяют, выдавая собственную трусость за воспитанность, публично оскорблять себя. При таких представителях сильного пола могут задеть и женщину. Если же мужчина готов постоять, при любых обстоятельствах, за свою честь, он, безусловно, и женщину не даст в обиду…
Курочкин, не получив поддержки ни с чьей стороны (с нами шло еще несколько человек), подхватив свою шапку, откололся от нас, что-то ворча сердито себе под нос. А я, как начала хохотать на улице, выражая таким образом одобрение находчивости Воронова, так и не смогла успокоиться, оставшись с ним наедине. Он меня целует. А я смеюсь. Возможно, от смущения, как в первый вечер с Женькой. А может быть, смехом этим вызывающим давала я соблазнителю своему понять, что не отношусь всерьез к тому, что происходит, что у этих наших с ним поцелуев не может быть никакого продолжения ни завтра, ни послезавтра — никогда!
Наверное, не пожелал он согласиться с этим моим подтекстом. Мужчины ведь очень поперечный народ: зови — не идут. Гони — они тут как тут… На следующий день после этой веселой истории Николай Павлович пришел ко мне на работу (тогда я работала уже в библиотеке, в читальном зале, он же и помог мне туда устроиться, когда я в первый раз ушла из школы). В душе я даже вздрогнула, вдруг увидев его перед своим столом, заваленным газетами и журналами. Но, повернув голову, заметила входящую в зал Таню и страшно обрадовалась. Она освободила меня от тягостной необходимости вступать в какие бы то ни было обсуждения вчерашних событий. Я постаралась, конечно, скрыть как свой испуг, так и свое ликование. К тому же надо было еще посмотреть, как поведет себя жена человека, который накануне пришел домой поздно, не совсем трезвый и неизвестно с кем был. Но надо отдать должное Тане, на этот раз она вела себя достойно и не упрекнула меня ни в чем.
Взяв какую-то книгу, они ушли. Таня впереди, он, как непослушный ребенок — увалень, сзади. Я пошла проводить их до выхода из библиотеки. И вот ведь проказник: пока жена перед зеркалом надевала пальто, успел-таки шепнуть мне комплимент, назвав меня почему-то француженкой…
Не берусь я сейчас судить о том, было у меня тогда подспудное, не вполне осознанное чувство к нему или нет. Признаюсь в одном: вспоминая тот вечер, его заманивающие слова, поцелуи, говоря сама себе:
— Какая же ты была молодец, что не потеряла головы и не распустила себя…