И Николай Павлович, надеюсь, пусть не в то время, а через несколько лет или даже месяцев отдал должное моей непреклонности. Ведь теперь, после всего, что позднее произошло, как день, стало ясно: оберегая в ту пору чистоту наших отношений с Вороновым, я сохранила свою, и наверное, его жизнь. А что может быть человеку дороже его собственной жизни? Ради известности, думаю, глупо отказаться от нее.
Как посмотришь в наши дни, когда все тайное становится явным, на тех (я имею ввиду людей творческого труда), кто ради известности жертвовал — не жизнью, разумеется, а чем-то другим, по их мнению, менее важным, на их славу, обернувшуюся вдруг позором, и нисколько не позавидуешь их былому успеху…
Но не буду забегать вперед. Надо же рассказать о том, как окончив педагогический, пыталась я поступить в литературный. И до чего же я была в юности беспечной и самоуверенной! Не удосужилась даже заранее обзавестись писательской рекомендацией, которая, как известно, совершенно необходима при поступлении в этот, единственный в стране, готовящий писателей вуз. А когда пришло время собираться в дорогу, Воронова, который обещал дать мне такую рекомендацию, в городе не оказалось. Так и отправилась я в Москву, вооружившись все тою же своею пьесой, главная героиня которой никак не хотела переделываться, тем более не желал становиться мягче, терпимее ее отец, проклинающий коммунистов — "болтунов" и "савоськину" власть, установившую в государстве такой несправедливый порядок, что "министр получает тысячи, а простой труженник — гроши".
Воображаю, какое впечатление на экзаменационную комиссию произвели его монологи и реплики. Ведь шел тогда всего-навсего 1954 год. Культ личности Сталина не был пока разоблачен, и даже маститые писатели пикнуть не смели о социальном неравенстве в обществе.
Конечно, как я говорила выше, теоретики, критики со всех трибун трезвонили о бесконфликтности литературы, о лакировке действительности. Но одно дело общие, абстрактные разглагольствования специалистов, нисколько не интересующие простых смертных, и совсем другое — конкретные, разоблачительные картины жизни…
Тем, кто врал на страницах своих книг, восхваляя в духе так называемого социалистического реализма деяния компартии, ведущей нас якобы вперед, а фактически в тупик, ничего не стоило солгать и в жизни, чтобы не пропустить в писательский университет таких, какой была я, пока что наивных и будто бы тому же, чему и они, искренне преданных, но впоследствии прозревающих и делающихся до оскомины на зубах неудобными. Различить их, выделить из общей массы не стоит труда (выдает неподдельная искренность). Осадить еще проще. Такие люди, как правило, очень ранимы и обидчивы. Второй раз они уже не явятся туда, откуда их однажды выставят.
Участь моя была предрешена. Приговор краток.
— У вас нет таланта, — возвращая мою рукопись, сказала мне в секретариате литинститута какая-то важная дама, крашенная блондинка, с острыми, торчащими вперед, как стрелы, ресницами. И с таким возмущением поглядела на меня, словно это была не я, узенькая, хрупкая девчонка, с голыми до плеч, тонкими руками, а вооруженный до зубов, играющий бицепсами рецидивист, угрожающий общественному спокойствию.
"Конечно, — подумала я тогда, укладывая в папку листы с отпечатанной на пишущей машинке пьесой, — у меня нет таланта. Таланты есть у вас и у ваших деток, у тех, кто правит бал, а не у того, кто их обслуживает. Не нашлось у моего отца способностей, с помощью которых пробираются наверх, стало быть, и во всех других отношениях бездарь он и его дочери. Вы рождены, чтобы летать, а мы, значит, чтобы ползать…
Вспомнила я вдруг в этот момент самое, казалось бы, неуместное, как девчонкой — подростком, в платье с большущей заплаткой на животе, ползала по обочинам дорог и рвала траву для нашей кормилицы — коровы Нельки и для веселых, мокроносых, бодливых телят, производимых ею на свет и обитавших первые месяцы своего существования в одной комнате с нами. (Тогда мы жили в бараке на Туковом поселке). Вспомнила, как однажды порезала серпом безымянный палец (чуть начисто не отхватила его кончик), как неудержимо лилась моя алая кровь и как я, сняв с головы чистый белый платок и не догадавшись заплакать от боли, стала пеленать одной рукой другую…
А в это время проходили мимо, почти перешагивая через меня и брезгливо, точно на рабочую скотинку, посматривая сверху вниз, уже упомянутые выше дочери большого начальства города, "березовские цыпочки", как мы, выросшие в бараках дети, их называли.
У этих расфуфыренных "воображуль", кроме красивой одежды и бытовых удобств в квартирах, были, разумеется, и всевозможные "таланты". Знала я прекрасно, в чем они заключались и как поддерживались. Когда какая-нибудь из обеспеченных девиц погрязала в двойках, учителя нашей женской школы, даже самые гордые, шли к ней домой, чтобы "за уши" вытащить отстающую, считая оказанное им доверие за честь.