Как-то явился в компании ребят. С ними была одна девушка, явно неравнодушная к Женьке. Та самая Лида Петренко. Это было уже верхом наглости, на мой взгляд.
Я должна была, наверное, выставить их всех. Но присутствие девицы меня словно парализовало. Я изводилась в душе, но виду не подала. Не накричала ни на кого и нюни не распустила.
Зато, когда он пришел в следующий раз, без этой своей обожательницы, лишь с друзьями и аккордеоном, как только аккордеон заиграл, я уже не выдержала, разревелась, бросившись на свою девичью кровать и уткнувшись носом в подушку, мальчишки переполошились. Тот, кто держал в руках инструмент, изо всех сил растягивая меха, стал громко наяривать, опасаясь, как бы родители, сидевшие за стеной, услыхав мой рев, не подумали чего-нибудь дурного. Остальные горланили под эту дикую музыку. А Женька подсел ко мне на кровать и принялся, успокаивая меня, гладить по голове, бережным прикосновением поправляя мои растрепавшиеся волосы. Я чувствовала, как его руки любят меня, но это бессловесное проявление нежности ни в чем меня не убеждало. Во что бы то ни стало он должен был (душа моя этого алкала) сказать вслух о своей любви, о глубоком чувстве, чтобы я забыла наконец то, что было прежде им сказано и так уязвило мою гордость, — его признание в мимолетном увлечении. Я не могла позволить себе так низко пасть, чтобы дарить кому-то свою большую, настоящую любовь, о которой чуть ли не с детства мечтала (ведь — всегда перед глазами был живой пример такой любви- преданность родителей друг другу) в ответ на какие-то жалкие крохи.
После этого бунта моего он снова от случая к случаю приходил, но, оставаясь на прежних позициях, так ничего другого и не сказал.
Чувство невозвратимой утраты, что охватывало меня всякий раз, когда он уходил, было просто нестерпимым. Я не на шутку начала бояться за себя. И, не имея возможности сделать так, чтобы он остался со мной, предприняла все возможное, чтобы он позабыл наконец дорогу к моему дому. .
Пришел черед убиваться ему. И терзался он так же, как и я, открыто, не прячась ни от меня, ни от друзей. Происходило все это весной. Яблони цвели, благоухая. Я сидела на скамейке в сквере. А он, как бы гуляя, проходил мимо меня туда-сюда. Сломив веточку, то помашет ею, то переложит из руки в руку. Отшвырнет эту, другую сломит и все начнем сначала. Казалось, не он, а веточка мается, места себе не находит. Впервые с тех пор, как мы познакомились с ним, видела я этого весельчака не радостным, а грустным. Я видела: его отчаяние красноречивее всяких слов доказывает, что он любит меня и не меньше, чем я его. Я упивалась его страданиями. Скажу честно: чем больнее становилось ему, тем легче было мне. Я как бы передавала муки свои ему и освобождалась от них. И даже начала верить, что рано или поздно мы будем с ним вместе. Если не соединило нас общее веселье, то уж непременно сведет взаимная тоска друг по другу. .
Надежда моя так быстро не могла, конечно, оправдаться. Женька не подошел ко мне, а я, само собой разумеется, не дерзнула его позвать. Его непрощение я выносила покорно, не пряталась больше от него и от него ничего не добивалась. Я поняла наконец то, что прежде было неведомо мне: самое дорогое, что может быть у человека, — это его чувство. Пусть оно будет даже неразделенным, несчастным, все равно оно прекрасно. Без любви счастье, возможно, и бывает у кого-то, только не у таких безрассудных, начисто лишенных практицизма натур, как я. Сделав это открытие, я приготовилось ждать. С таким-то вот умиротворенным настроением и поехала в Москву…
Должны были пройти годы. Мы с Евгением — еще дольше уйти друг от друга (Я — расписаться с другим, он- неудачно жениться) прежде чем Женька простил меня. Сомненья нет, впоследствии раскаялась я (да еще как!) в том, что сотворила в юности, отделываясь от неудачной любви. Человека, избранного мною как "лекарство" от этой любви, сразу же возненавидела, оттолкнула, посвятив ему такие строки:
Долго-долго я ждала любовь,
А сегодня в сердце девичьем
Сердце не неволила,
Пустота тяжелая.
Но вчера себя немилому
И весь день меня преследует
Целовать позволила.
Песня невеселая.
Не лежат к работе рученьки,
Стонет — плачет голос мой.
Вот как тяжело, подруженьки,
Изменить себе самой. .
Выйдя замуж, верила, что люблю мужа, счастлива с ним. Но лишь до той минуты так думала, пока судьба грозно не постучала в мою дверь. Не без причины же во время обыска наотрез отказалась я подписывать свои бумаги его фамилией. Как только непрошеные гости вошли в квартиру и страшная беда обрушилась на меня, точно снежная лавина, я сразу вспомнила того, кому, отвергнув любя, сама причинила когда-то боль. И сказала себе, что это мне кара за предательство. В сущности ведь так оно и было.