Ой. как сердце болит у меня,
Словно грудь придавил мне Памир.
Эта боль от людского лганья-
Слышишь ты, изолгавшийся мир!
Как проворный, непойманный вор,
Ложь свободно шныряет кругом,
У Кремля отломала запор,
В каждый цех пробралась, в каждый дом.
Ложь ограбила правду дотла
И пустила по миру с сумой.
Клеветою ее назвала,
Душит ссылкою и тюрьмой.
И меня, и меня ждет беда.
Это чувствую я всей душой,
так как с юности и навсегда
подружилась я с Правдой большой.
Хрущеву Н.С.
Каждых день газета
Вся в его портретах:
Он прослыть мечтает
новый божеством.
Но народ бывалый
В бога верит мало-
Фокусником окрестил его.
Русские Иваны
Ходят в брюках рваных:
Покупать костюмы
денег, денег нет.
Фокусник вздыхает,
Помощь обещает:
— Я сошью вам брюки из газет.
Рабочему на долю
Только соли вволю.
Только боли вволю-
Целый океан.
Фокусник не больно
Тронут этой болью.
Океан он спрятал в свой карман.
Поздно или рано
Затрещат карманы-
Двинется история вперед.
Из Кремля седого,
Из Кремля святого
Фокусников выгонит народ!
Как раз эти два стихотворения мне потом и вменили в вину. Кроме того, пришла я тогда, себе на беду, к мысли, что настало время ликвидировать КПСС, так как она разложилась сверху донизу, не соответствует больше своему названию, и создать другую партию — союз истинных коммунистов-ленинцев, и попыталась действовать.
Я и две бывшие мои одноклассницы объединились в маленькую ячейку, даже взносы собирали на всякий пожарный случай. Вовсе не думали, что такой случай представится. А он взял, да и представился. .
0б этой нашей партгруппе, слава богу, хватило у меня осторожности ничего не писать в своем дневнике, а то добрались бы и до моих подружек, несмотря на то, что никаких противоправных действии мы не совершали: не знали, с чего начать. .
Подробно в своих записных книжках я рассказывала о том, что делалось, вернее творилось, у нас в литобъединении. В это время руководителя нашего часто вызывали в Москву по издательским делам (начали его наконец печатать не только в областном центре, но и в столице), а мы, литкружковцы, оставаясь бесконтрольными, уж давали себе волю. .
Когда Воронов уезжал, собирались мы уже не во Дворце, а у него дома. Жена Николая Павловича не выносила одиночества и всегда, когда он был в отъезде, зазывала нас к себе и, отрешившись от забот по хозяйству, переключалась на общественно — политические проблемы.
Не скажу, чтобы она уж очень была настроена против властей. Окончила Татьяна Петровна, как и я, пединститут и преподавала в школе английский язык. Одно то, что выбрала она, поступая в вуз этот, далекий от идеологической борьбы в стране, как бы нейтральный предмет, говорит само за себя: не было у нее в юности никакого стремления заниматься политикой. А если и появилось впоследствии, то было лишь наносным; собственно, это был даже не интерес к судьбам человеческим, а лишь озабоченность своей собственной. Очень хотелось Тане быть на уровне запросов своего мужа, незаурядного человека, которого в противном случае можно ведь и потерять. .
Татьяна Петровна была как бы отраженьем Воронова, его эхом. Ей недоставало лишь таланта Николая Павловича, скромности, выдержки и, я бы подчеркнула, такта в обращении с людьми.
Успевать за Колей во всех отношениях было не так уж легко. Но она не из тех, кто отступает перед трудностями и сдается без боя. Как раз в этом, мне кажется, мы и похожи с нею друг на друга. Опасное сходство, не правда ли? В роли хозяйки дома, наверное, она была незаменимой. Хватка у нее, разумеется, тоже была.
Здесь, считаю я, будет уместно рассказать о том, как они поженились с Николаем Павловичем.
Пока Воронов учился в Москве, в Магнитке, куда он регулярно приезжал (к матери) во время каникул, ждала его девушка. Назовем ее Алей. Была она, к несчастью, очень стеснительной. То ли находила себя недостойной одаренного парня, то ли стыдилась отношений, которые связывали их. И вот до чего додумалась однажды. Когда Воронов в очередной раз уезжал из Магнитки, провожать его на вокзал она пришла не одна, а с подругой. Провожающих было много. (Коля всегда был очень общительным). Местные художники, артисты, их жены- стояли кольцом вокруг Воронова. Он разговаривал со всеми, шутил. И ничто не предвещало невесте будущего писателя огорчений. Когда же время истекло и проводник прокричал свои призывы к отъезжающим, Николай Павлович пошел по кругу, пожимая друзьям руку на прощанье. Остановившись на миг возле незнакомки, державшей Алю под руку, неожиданно спросил: