— Красавица, как тебя звать и где ты живешь?
Та ответила.
Через некоторое время приходит к его маме эта тихая девушка Аля и спрашивает, пишет ли Коля письма.
— Пишет, а что? — встревоженно, вопросом на вопрос отвечает Мария Ивановна (так звали мать Николая Павловича). Аля заплакала. Все было без слов ясно той и другой. Не успев окончить институт, Воронов женился на Тане…
Надо сказать, что и у нее эта любовь была не первой. Ради Коли порвала она, по совету отца, с каким-то морячком. Отец раньше дочери понял, что такого парня, как ее новый друг, второй раз в жизни не встретишь, и уж она сумела не упустить этот случай, окончательно покорив Николая оказанным ему доверием.
Надо полагать, Татьяна Петровна сознавала, что владеет сокровищем, и очень гордилась, что выбор Коли пал на нее. Однако, владение сокровищами, как известно, приносит очень много хлопот. И у Тани их было предостаточно. Она ни на час не забывала, как ей самой достался этот увлекающийся человек, способный в одну секунду круто повернуть свою жизнь, боялась, что и с нею кто-нибудь поступит так же, как она сама со своей подругой. (Кстати, у Али, как рассказывала мне Мария Ивановна, выдав секрет сына), родился ребенок, тоже сын, которому Николай Павлович не отказал в материальной помощи, дал образование). Помня все это, приятельниц Таня не заводила, с мужа глаз не спускала, всюду за ним следуя, как тень. Должно быть, этим, ее бдительностью, и объяснялось то, что она частенько появлялась на наших занятиях во Дворце и терпела нас, учеников Воронова, у себя дома: чтобы постоянно он был в поле ее зрения, чтобы знать наверняка, откуда ждать опасности.
В первую очередь остерегалась она, разумеется, меня. Никто чаще, чем я, не бывал у них, никому Коля не уделял столько внимания, сколько мне. .
Ее отношение ко мне было двойственным. Конечно, она не могла пренебречь тем, что я любимая ученица ее мужа. При нем она, ему в угоду, ластилась ко мне, почти так же, как и к нему, заискивающе заглядывая мне в глаза, неестественно улыбаясь. В его отсутствие "кусалась", не упуская возможности задеть мое самолюбие, давая понять: что бы я ни воображала о себе, в сравнении с ней я — никто. Никто в настоящий момент и еще не известно, добьюсь ли чего-то в будущем. (Если она, Таня, не захочет, то уж точно: ничего не добьюсь). А вот она, Татьяна Петровна, хотя, в отличие от меня, звезд с неба не хватает, на земле уже добилась всего, чем только может похвастать женщина: такого, как у нее, спутника жизни нет ни у кого в городе, а возможно, и в целом свете. Добрый человек, прекрасный семьянин, самый талантливый в стране молодой прозаик…
С огромным наслаждением она выставила бы меня за дверь, расторгла ты дружбу, связывающую нас с Николаем Павловичем, но для этого нужны были очень веские причины, неопровержимые доводы. А поскольку таковых не было, она вынуждена была, чтобы не портить из-за меня отношений с мужем, дружить со мной и даже перенимать у меня то, за что хвалил меня мой учитель: смелость и увлечение политикой. .
Не помню уже, кто первый из нас, начинающих литераторов, заговорил о том, что хорошо было бы создать тайный кружок, достать типографский станок и печатать листовки против партии и Хрущева. Очень возмущало нас, что он, Никита Сергеевич, имея самое непосредственное отношение к злодеяниям Сталина (так же, как и вся партийная верхушка), вздумал теперь нажить себе политический капитал, разоблачая того, кого уже на свете нет. .
Скорее всего, мы бы осуществили эту идею насчет листовок. Кое-какие связи с типографией городской газеты у нас были: с кем только ни выпивали наши местные поэты и прозаики. Очень даже могло такое случишься в 56 году, когда наш рабочий город, впрочем, как и вся страна, кипел и бурлил. Но, слава богу, это не произошло, иначе не сидела бы я сейчас на том месте, где сижу, и не писала бы эти строки.
Исполнению нашего патриотического начинания помешало одно очень досадное обстоятельство, а лучше сказать, мой вредный характер, из-за которого, не успев перейти от слов к делу, мы все вдрызг переругались.
Предпосылкой для этого скандала послужил выход в свет романа "Не хлебом единым", ставшего событием в литературе и наделавшем столько шума в обществе. Прочитав по совету нашего учителя новинку, мы, молодые, жаждущие перемен, естественно, пришли в восторг. И с высоты этого чувства совсем другими глазами посмотрели на того, кто еще вчера был для нас кумиром. Начали за его спиной судачить, придираться к нему, обвиняя в недостаточной революционности. Мы, мол, так ценили вас, обожаемый, так восхищались вами, что же вы подкачали, не создали ничего такого значительного. как Дудинцев создал, одним махом завоевав всемирную известность?. Нехорошо. нехорошо. .