Но ведь приключилось это в конце 50-ых, после разоблачения культа личности, после осуждения сталинских репрессий, выдаваемого за обещание ошибок прошлого не повторять…
Это был конец "оттепели". Новая волна ужесточения политики правительства сверху донизу, до Магнитогорска, еще не успела по-настоящему дойти. Вот почему, как мне ни было трудно, я не переставала испытывать ощущение, что происходящее со мною действительно какая-то игра и что она закончится для меня благополучно. В послезавтра я не заглядывала, а завтрашний день виделся мне лучезарным…
Не добившись от меня показаний против Николая Павловича в Магнитогорске, повезли "политическую" в Челябинск, в областной отдел КГБ. Признаюсь: то, что "они" решили еще куда-то меня тащить напоказ, словно зверя в клетке, очень не понравилось мне.
"Почему бы им, — возмущалась я в душе, — тем, кто желает познакомиться со мной, самим сюда не пожаловать? Путь недалекий. Надо поворачиваться, если затеяли дело в другом городе. А что я потеряла в этом Челябинске?
Догадывалась я: раз они не едут сюда, жаждущие взглянуть на "государственную преступницу", стало быть, их много, оттого и забеспокоилась. Встречи с новыми людьми всегда волнительны, даже в обычной обстановке, но когда ты находишься под следствием и тебе угрожает тюрьма, тем паче. И чем больше этих незнакомцев, дожидающихся свидания с тобой, тем сильнее ты тревожишься. Мало ли что заблагорассудится кому-нибудь из них…
Лишь только ввели меня в просторный кабинет областного управления госбезопасности (уже без всяких реверансов, естественно), и я взглянула на мужчин, сидящих в ряд по одну сторону длинного стола — их было по меньшей мере человек десять, уже стеной на меня пошли! — выдержка изменила вдруг мне.
А, может, так и надо было тогда вести себя с ними? Трудно сейчас, 36 лет спустя, об этом судить, сорвалась я в тот момент, слабость проявив, или наоборот, находчивость, сориентировавшись в обстановке…
Помню: один из сидящих даже встал, когда я вошла, кое-как дождался, значит, моего появления. Крупный такой, породистый, важный (ему самому бы лес валить, а не других на эту работу спроваживать) и принялся с этаким брюзгливым раздражением, как оступившейся дочери-подростку, что-то выговаривать. Папаша нашелся, родственничек! Тут-то я и полезла в бутылку. Стала негодовать: сколько еще будет продолжаться эта трагикомедия?! Какая я вам английская шпионка?! С чего это вы взяли? Я даже английского языка не знаю! Немецкий изучала. Но вы захотели, чтобы я была именно английской шпионкой! Еще что вам угодно? Чтобы и Воронов был шпион? А он чей! Английский? Французский? Японский?!
— Успокойтесь! Прекратите! Дайте ей воды! Откуда только берутся такие?!
— Откуда? — подхватила я. — Из жизни!
— Из какой?
— Не из вашей, разумеется. Мои трудности вам неведомы!
— Какие?
— Почему так несправедливо устроено: доказано было и в обкоме комсомола, и в центральной газете, что за нелюди директор и завучи школы, где я работала, но никто их с должности не снял. Мне пришлось уйти из той школы и в результате из школы вообще! Без всякой вины оказалась виноватой. Такова моя жизнь. А вы удивляетесь: откуда!..
— Зачем вы обобщаете? Не все у нас так плохо.
— Не знаю, как у вас. У меня все отвратительно. Не потому ли я здесь, в Челябинске, куда не рвалась! Но я не унываю. Мне плохо, и этим доказано, что я права. Правду говорила. А правда — самое дорогое. Нет у нас никакой свободы, хотя о ней трезвонят повсюду. И Сталина нет, а все по-прежнему. Как в 37-ом. Хватают и судят ни за что! Хватайте и судите! В тюрьму садите. Да поскорее. Мне эта волокита надоела.
Только в Челябинске, в чужом городе, вдали от родных и друзей, я по-настоящему прочувствовала наконец, как изнурительна, опасна для меня "игра", которую со мной затеяли, и как она мне осточертела…
Я уже забыла, что они сказали мне, когда я на них так набросилась, но рот зажимать и отчитывать, как я их, вроде не стали больше. Не для того же взяли меня в областной центр, чтобы еще и тут заняться моим перевоспитанием. А затем, по всей вероятности, чтобы, подвергнув последнему экзамену на благонадежность и проведя "консилиум" на высшем уровне, принять окончательное решение, какую меру пресечения применить ко мне…
Выслушав меня, спросили, уже вежливо:
— Вот вы утверждаете, что нужна другая партия, так?
— Да, — призналась я. — Эта себя изжила, деградировала. Ничто не вечно под луной. Сперва рассвет, потом закат.
Все верно. Сперва расцвет, потом увядание. Но не значит ли это, что и другая партия постепенно выродится?