Продолжается подвиг великий,
И повсюду Магнитки гудут.
Словно подвиг миллионоликий,-
По земле коммунисты идут…
О том, чтобы уехать за границу и оттуда пробиваться в русскую литературу, не могло быть и речи. Родину променять на личный успех! Я готова была жизнью пожертвовать ради нее. Как можно Отечеству предпочесть побрякушку, называемую популярностью или даже славой?!. Это, на мой взгляд, просто нелепость сущая. Переехать из одного города в другой в своей стране и то было для меня невыносимо трудно…
Магнитку все же, сколько я ни упиралась, пришлось мне покинуть. И Николай Павлович не избежал такой участи, к великому огорчению его друзей-земляков и большой радости многочисленных врагов, чьи интересы он ущемлял, вступаясь за безвинно обиженных…
По приезде из Челябинска, являясь на допрос, я чувствовала: скоро конец этой истории. Решение принято. Мучителям моим осталось только соблюсти всю требуемую в подобных случаях формальность. От меня стали добиваться уже не обвинений в адрес Воронова, а полного признания своей вины.
— Хватит, — говорили мне, — геройствовать и доказывать, будто критиковала недостатки советской действительности. Сознавайся, что вела антисоветскую пропаганду.
— Что ж, — догадываясь, что это признание не влечет за собой никаких осложнений для меня, согласилась я наконец, — если все, что я делаю, именно так на вашем языке называется, пишите: вела антисоветскую пропаганду и готова ответить за это по всей строгости закона.
— Не будешь отвечать, угомонись. Но больше чтобы ни гу-гу! И на трибуну чтоб не лезла. И стишки свои чтобы прикрыла. Понятно? — подчеркивая, что расстаемся друзьями, они перешли со мной на "ты".
— При первой попытке повторить…Ясно?
— Ясно, — пообещала я, — ликуя в душе.
— Вот и прекрасно.
На прощание все "мои" следователи по очереди пожали мне руку…
В самый последний день, набравшись нахальства, предложили (как бы это выразить поточнее?) оказывать им содействие в воспитании таких, как я, заблудших. В ответ я рассмеялась, не скрыв своего возмущения:
— Нет уж, извините, для такой работы не гожусь, чересчур откровенная…
Они не стали меня уговаривать. Но я поразилась, какая, должно быть, у чекистов разветвленная сеть осведомителей, если они сделали попытку завербовать в свои ряды даже меня, человека, наговорившего им столько дерзостей…
Буду честной до конца, не скрою: отпустив меня на свободу, после всех моих нападок на КПСС и органы госбезопасности. "они" сумели-таки внушить мне свое. Какими хорошими стали по сравнению с 37 годом эти органы. Не бьют подследственных, не подвергают физическим пыткам. Не арестовывают зря, не бросают в тюрьму без достаточных оснований. И я даже поверила, что легко отделалась. Таково было общественное мнение. И я так думала, выскочив из "мясорубки", вся перемолотая духовно, так считала до тех пор, пока случившееся со мною для других, кто или просто наблюдал со стороны за происходящим, или поддерживал меня в течение двух месяцев, не кануло в прошлое, пока не осталась я на наедине сама с собою, со своими впечатлениями, воспоминаниями, раздумьями, сомнениями, пока не сосредоточилась на этом настолько, что потеряла сон. Библиотеку я бросила, как ни умоляла меня вдруг подобревшая ко мне заведующая остаться. В тишине читального зала сделалось мне скучно невыносимо. Нестерпимая тоска всецело овладела тут мною.
"Покровители" из КГБ, уповая на мое вновь приобретенное благоразумие, разрешили мне снова преподавать, даже место подыскали в одной из ШРМ города.
О том, как встретила меня эта школа, впоследствии написала я рассказ "По имени-отчеству". Вот он.
Я открыла дверь в учительскую. Травина?! Зачем она здесь?
Сердце ответило громким стуком.
Травина повела головой в мою сторону. Я заставила себя сказать ей: "Здравствуй! " — и быстро прошла в комнату, смежную с учительской. Села.
Травинка здесь. Значит, ученики ходили к директору жаловаться на меня. Он вызвал ее из отпуска по беременности! "Спасать положение."