Марку настойчиво казалось, что Владимир Антонович имеет в виду отнюдь не его, просто не говорит прямо, чтобы не накликать беду.
- Вчера на Крестовском острове в дом к семейству из пяти человек - две женщины, инвалид, двое детей восьми и одиннадцати лет, вломилась банда с Выборгской стороны. Эти пока еще человечину не едят... к сожалению. - Юноша недоуменно моргнул, и профессор с неприятной усмешкой пояснил: - Скотину просто режут, а не забавляются с ней. Начали гости с того, что изнасиловали всех... думаю, кроме инвалида, впрочем, не уверен, продолжили расспросами, где те хранят ценности. Подручными средствами - печь и кочерга, гвозди, ножовка. Закончили... вам интересно, чем они закончили, Шмидтов? Что же вы такое лицо мне строите, это полицейская сводка. Одно из примерно сорока однотипных происшествий... То, что этих происшествий за день было сорок, а не двести - заслуга жандармерии, полиции, мороза, снежных заносов и отсутствия транспорта. Банда заводит себе несколько нор в относительно заселенном районе и начинает его понемногу выедать. Коммуникаций никаких, на помощь звать некого, а если наутро в хлебную очередь никто не пришел - кому какое дело? Вот свидетелей при этом оставлять нежелательно. Они и не оставляют.
- Владимир Антонович!.. - взвыл Марк, уже все себе представивший в красках, звуках и запахах, и впервые за последние годы он был очень рад, что желудок пуст со вчерашнего дня.
- А теперь вообразите себе, Марк, что банда эта заявилась сюда. И не себя в качестве того инвалида, а Анну Ильиничну и Маргариту Дмитриевну, и Елену... как ее там. Во всей красе, со всеми кочергами. Может быть, это вас взбодрит. А потом подумайте о том, что это мероприятие... разовое. И закончится все же за несколько часов. А другая графа полицейской сводки это некачественная пища, селитра в соли, бытовые травмы, за которыми не уследили. Сколько умирает ослабленный человек от сепсиса - знаете? Стрелять вы умеете? - уже другим, деловитым тоном спросил профессор. Марк молча кивнул, и на стол перед ним легла потертая кожаная кобура и мятая картонная коробка патронов. - Забирайте. Сможете выстрелить в человека?
- Смогу, - сглотнул слюну Марк, и уже не сомневался - сможет.
Володя увел доблестного рыцаря в библиотеку, плотно притворил двери. Говорил не меньше часа, Анне успело наскучить ожидание - а выпустил не Марика, а решительно черт знает что. Лицо белое, губы синие и закушены изнутри. Анна ахнула, но расспрашивать не стала, отложила на вечер. Отвела в кухню, налила водки из стратегического неприкосновенного запаса - случай был самый тот. Пошутила: "Хорошо зимой в деревне, водку охлаждать не надо". Вечный балагур разжал сведенные челюсти, отсалютовал стопкой:
- Ничего. Как-нибудь проживем.
- Псалмов только по ночам не пой...
Вздохнула про себя: у Владимира легко получалось приводить людей в подобное состояние. Талант этот проявился только в последние годы. Раньше Володя был не добрее, не мягче - осторожнее. Анна поежилась, запахнула шаль плотнее. Вспомнила старый разговор, еще в год начала войны. Санька, брат, ожидавший досрочного выпуска из военного училища, подвигов и славы, разглагольствовал при отце, что не уважает, не может уважать бездельников, которым все достается на родительские средства. Вот Володя - это человек, сам себя сделал, а эти...
- Да вы, Александр, кажется, у меня дураком получились... - низко, на басах, сказал отец. Анна, дремавшая на кушетке, едва за нее не полезла: папа детей на "вы" называл крайне редко, а уж чтоб браниться? - Сделал... он не то что себя сделал... вы подумайте, любезнейший мой, что у нас надо с собой сделать, чтобы из приюта добраться до университета. Он себя...
Анна не запомнила точного выражения - "сломал", "наизнанку вывернул", что-то такое. Тогда даже и не поняла. Поняла отцовский тон - уважение, жалость, гнев на кого-то постороннего. Сейчас знала больше, понимала лучше. Нужно было отказаться от всего, что составляет обычное детство, остервенело учиться и уметь нравиться попечителям, благотворителям, меценатам.
Только все-таки Саня его лучше понимал, потому что не жалел, а восхищался. Владимир своей дорогой гордился до грешного, до гордыни. А отец - жалел. Умно, чутко, никогда не предлагая впрямую помощи, средств, протекции. Взял в лаборанты и позволил жить при лаборатории. Давал заказы на переводы, с которыми отлично справлялся сам, рекомендовал как репетитора, разрешил пользоваться всей библиотекой, а там и учебники были, и все, что нужно. Приучил оставаться на ужин, а по воскресеньям и на обед. Владимир же был гордый, как Дон-Кихот, и такой же нищий, - губернаторский стипендиат.