Только тут до доктора Реформатского дошло, что непотребным рукоприкладством он занялся, даже не посмотрев, что там с пациенткой. Прошел в спальню, проверил. Ничего неожиданного не нашел: пульса уже, считай, нет, одно трепетание сосудов под пальцами; дыхания - тоже. Спокойное, даже счастливое лицо. Морфий.
"Да, госпиталя у нас - Шарите восемнадцатого века. Кто ее там кормить с ложечки стал бы? Не говоря уже обо всем остальном. Но вот это вот хладнокровное убийство... - Реформатский никак не мог продолжить мысль. - Не по-человечески? Да полно, и людоедство - по-человечески... Отчего же так тошно?"
Нужно было вернуться в кухню и надавать поганцу по морде, но тот уже встал и грозно взъерошил перья.
- Хватит махать руками, а то я кастет достану, и будет у нас дуэт-гиньоль.
И вопреки собственным словам оперся руками на кухонный стол, головой помотал - бей его в этом положении, не хочу.
- Знал бы ты, Андрей, как я вас всех ненавижу. Вас вот всех, с вашим культом естественной смерти. Что угодно, лишь бы не отвечать. Ты пробовал когда-нибудь... естественной смертью?! - заорал, туда, вниз, в стол. - Ты знаешь, что это такое? Нет? Так какого ж черта?
Диспут об этичности эвтаназии на фоне только что совершенного убийства казался Реформатскому предельно неуместным. Оставлять последнее слово за доброхотом с морфием тоже не хотелось.
- Ты меня зачем позвал? Ты же все загодя решил!
- Как зачем... проверить состояние и засвидетельствовать естественную смерть, если понадобится, - устало ответил тот.
- Ты еще хоть помнишь, что люди - это не собаки на Большой Охте?
- Стараюсь не помнить. Мне, понимаешь ли, трудно убить собаку. Даже бешеную. Идиосинкразия. Ладно, это все глупости. Составь документ, пожалуйста. Я им завтра в жандармов ткну. Сегодня не успею уже. У Парфенова там кто-то новый и относительно разумный завелся, ну, пусть нервы полечит хоть с недельку, нам больше и не нужно.
- Делай свой чай, - рявкнул Реформатский. - Сахару три куска.
Сел за стол, вздохнул. Толкнул в плечо доброхота-убийцу - садись, мол, не торчи над головой. Не человек, конечно, а сплошной вывих, но бросать его не хотелось. Убить хотелось, а оставлять одного - нет.
И стоит теперь этот бедняга-туркмен, как баба-яга из сказки - нос в потолок врос, задница жилена... а дальше не надо; свидетельство о смерти обеими руками держит. Евгений Илларионович на него набежали, бумажку вынули, на стол положили. Позвонили, приказали чаю принести.
Конечно, господин Нурназаров на вроде бы секретаря смотрит - отчего бы тому не заняться? Это от незнания наших порядков смотрит. Не положено регистратору кабинет покидать. А положено в нем сидеть и все происходящее фиксировать. Раньше - на пленку, а по нынешним временам - от руки. Во, так сказать, избежание.
Тут такой спектакль, что без прямого приказа и уходить неохота - театры-то закрыты, а радио только днем, и на службе его не очень-то и послушаешь. А тут - красота. Сначала доктор Рыжий Евгению Илларионовичу хамил, а туркмен-новичок из-за стенки слушал. Теперь его самого позвали к начальству.
- Так вот, Рустам Умурбекович, все, что вам нужно было выслушать в связи с вопиющей вашей неосторожностью, вы уже услышали, и выводы, полагаю, сделали. И меры воспоследуют, как же иначе? Но не те, что вы думаете, потому что я тоже - хорош гусь. Знал же я, что у вас опыт другой, и вы с нашим контингентом сказочным дела не имели... У ваших мазуриков такие вещи разве что от великой любви происходят, и то в песнях, а не в жизни.
Тут и чай принесли и поставили. В высоких подстаканниках, серебряных: Евгений Илларионович небрежности не понимают.
- Я, признаться, подумал, что так оно и...
- Я, признаться, тоже, но я ставлю свой выговор против вашего, что ничего между ними не было, даже... рукавами не соприкасались. Но тут я вам все сказал уже, а вы меня поняли. А эта бумажка, - опять взял со стола и трясет, как фокстерьер крысу, - это нас Владимир Антонович обидеть хотел за сегодняшнее утро.
Туркмен пожелтел хуже слабенького здешнего чая.
- Простите, Ваше Высо... Евгений Илларионович, - поправился, молодец, - вы хотите сказать, что он Шаталину... убил?
- Да вы, Рустам Умурбекович, совсем расклеились. Чтобы наш директор лабораторную пенсионерку убивать стал... это дело немыслимое. А вот жить бедной оставалось с гулькин хвост, и по медицинским рапортам той же Берлянской дыхание у нее уже разок останавливалось, едва откачала. В вами же собранном деле документ имеется. Ну и много ли в этом состоянии нужно? А вот Владимир Антонович сильно огорчились, что вы ему квартиру спалили конспиративную, нужных людей погубили. Вот он, полагаю, медику подробности происшествия в больших красках описал, примерно как мне только что, слышали же. А тому и легче - причину смерти искать не надо. Так что про заключение вы забудьте. Берлянская - ваша, а это - не ваше. И решим мы с вами так. За проявленную беспечность помещаетесь вы на три дня под арест. И за это время извольте составить мне справку на нашего директора. Не полицейскую, а человеческую. Если в том, что у вас было и у нас есть, дыры обнаружатся, потом заполните. А через пять дней, второго числа, жду вас с докладом. Понимаю, что тороплю, но у меня чувство нехорошее. А домушником этим есть кому заняться. Найдем и установим.