Переполненный ощущениями свободы и счастья - пусть даже временного, пусть на час, но моего, безграничного, - я решительно двинул по направлению стрелки. Она указывала путь к пляжу.
Через пятьдесят метров мне открылся небольшой участок берега, узкая полоска мелких серо-бурых камней, упиравшаяся в бетонную стену. Спуск по ржавой зазубренной лестнице слегка поубавил утреннего желания вкусить крымского счастья. Ещё не убранные водоросли после отлива издавали лёгкое зловоние. Пара-тройка любителей раннего загара нежились на белых пластиковых лежаках.
Я расположился с краю пляжа, растянув свои вылинявшие джинсы на крупной гальке и, выбрав каменья помельче, улёгся, подставив спину крымскому солнцу. Скоро пляж наполнился разным народом, среди которого преобладали молодые беременные женщины и мамки с детьми от года до пяти. Они облепили меня и слева, и справа, причём устраивались долго. Процесс воспитания при этом не прерывался ни на минуту:
― Купаться только возле берега!
― Надень панамку!
― А ну, вылазь, вода ещё холодная!
― Не трогай пиписку!
Последнее относилось исключительно к мальчикам, которые трогали, несмотря не запреты. Крики мамаш над самым ухом я терпел недолго. Уже через двадцать минут я, снявшись с якоря, убрался из этого импровизированного детского сада. Но оказалось, что дети были мне только в помощь, иначе я бы сгорел с первого же раза. Это я понял вечером.
Подниматься наверх по длинной лестнице после пляжного отдыха оказалось труднее, чем спускаться. Возле двери моего номера на каменной стене сидела кошка, настолько ушастая, что её "локаторы" были видны издалека. Подойдя ближе, я рассмотрел её. Кошка на моё приближение никак не отреагировала, даже не пошевелилась. "Странное животное", ― подумал я. Подойдя к ней почти вплотную, я увидел, что с одного бока она изуродована. Один глаз отсутствовал (на его месте зияла впадина), а треугольная морда походила на сдувшийся шарик. Левая лапа оказалась перебитой ― я это понял, когда кошка всё-таки встала и повернулась ко мне зрячим глазом. Профиль моей гостьи со стороны уцелевшего глаза выглядел довольно благородно, и я нашёл животное даже симпатичным.
― Привет, Мальвина. Давай знакомиться?
Кошка живо откликнулась на приветствие, потянулась и приблизилась почти к моему носу. От неожиданности я оторопел, не ожидая такого скорого согласия. Но отступать было некуда, и я понял, что животное придётся брать на содержание. А раз так, вынужден был бросить ей пару кусков ещё тёплой лепёшки. Кошка набросилась на неё, как будто ничего вкуснее кукурузного хлеба никогда не ела. Она проглотила два куска так, что я и не заметил. Отломил ещё пару кусков ― та же картина: реакция мгновенная.
Проглоченные куски оказались этой Мальвине на один зуб. Я повернулся, чтобы открыть дверь, но тут кошка издала тонюсенький звук ― высоким тембром, и ничего общего не имевший с мяуканьем.
Я повернулся, чтобы дать ей добавки, и она снова издала свою просьбу, раскрыв пасть. И я всё понял: у неё вообще нет передних зубов, дёсны ― гладкие, как у беззубой старухи, потерявшей во сне свои зубные протезы. Я устыдился своей высокомерной благотворительности.
― Окей, дорогая, жди меня здесь, я принесу тебе что-нибудь подходящего для твоих оставшихся зубов. И извини.
Мальвина всегда была голодна, и потому кушала хорошо. Всё, что я ел сам, шло в пищу и ей. Бюджет мне пришлось разделить на пару с моей подругой. Окно комнаты выходило на другую сторону стены, а между стеной и окном зияло небольшое пространство, куда я скидывал остатки еды: кусочки курицы, лапшу, тушёные овощи. Мальвина не была избалованной и не привередничала ― ела всё.
Очень скоро кошачья молва каким-то непостижимым образом донесла до других представителей хвостатого племени о щедром постояльце. Уже на следующее утро под моим окном рядом с Мальвиной нарисовалась и уставилась глазами вверх ещё одна усатая морда из серии "Таити не предлагать ― местная кормёжка меня вполне устраивает". Котяра был рыжего окраса и, конечно же, хитрый, что прямо читалось на его треугольной морде. У него были такие же огромные уши, как и у Мальвины. "От одного производителя", ― понял я. И оказался в затруднении. Брать на свой кошт дополнительную кошачью единицу не хотелось. Даже не из-за экономии ресурсов ― сборище местных котов грозило бессонными ночами. Невесёлая перспектива. Помогла Мальвина, чем очень удивила. Смирившись с тем, что прогнать нахлебника не удастся, я бросил вниз несколько кусков варёной курицы. Когда Рыжий попытался присоединиться к трапезе, Мальвина осадила его злобным шипением. Рыжий трусливо попятился и смылся восвояси, а курятина тут же исчезла в утробе Мальвины. И только тогда я увидел, что кошка беременна: "Ах, вон оно что!" Так я догадался о причине её всеядности. Мальвина хорошо заботилась о своём потомстве.
Когда я заканчивал кормёжку с окна, выходил на лестницу и продолжал подкармливать кошку с другой стороны стены, Мальвина, принимая от меня еду, всё ещё посматривала в сторону окна, откуда только что ей давали то же самое. Она не связывала руку дающего из окна с точно такой же ― с улицы. То ли помехой тому был недокомплект зрительного аппарата, то ли вечная женская неспособность устанавливать причинные связи. Ничего не могу поделать со своим мужским шовинизмом, апологетом которого являюсь - вслед за адвокатским. И тут тоже меня хоть режь: никакие прокуроры, судьи или следователи не сравнятся с аналитическими способностями адвокатов. Я считаю, что адвокаты умнее всех прочих представителей юридического племени. Откуда во мне сидит мужской шовинизм, не понимаю до сих пор, но уверен, что миллионы лет эволюции здесь ни при чём. Социологи называют это "привходящим фактором".
Первые дни пребывания в курортном местечке выработали у меня устойчивый режим: рано утром ― завтрак с Мальвиной, прогулка на пляж, тёплое море, полчаса на гальке, автостанция, суд. Вечером всё то же самое, но в обратном порядке. И обязательные два часа, которые я посвящал исключительно своему роману. Обстановка располагала. Всё, что видел вокруг, вызывало нестерпимый писательский зуд.
Все эти соблазнительные красотки, наследство Бориса, Мальвина, судья с "кошачьей" фамилией, курортный посёлок, запахи канализации, которые усиливались к середине дня и разгонялись вечерними бризами, соединялись в одном месте ― в толстой тетради в клеточку. Важные разноцветные автобусы плавно подплывали к автостанции, выплёвывая очередную партию желающих вкусить крымского солнца, персиков и инжира. Новые отдыхающие тут же смешивались с недавно прибывшими, постоянно обновляя неспешный местечковый колорит.
Всё, что я видел, с кем контактировал каждый день, заносил в тетрадь и, как петух, выгребал нужное зерно, разделяя несовместимое и удаляя лишнее. Этот простой совет дал мне Борис. И в этом мы с ним были почти единомышленники: к искусству сочинительства относились трепетно, с уважением, с той лишь разницей, что его страсть проявила себя раньше, ещё в школе.
― Написать роман? Ерунда! Ищи нужное зерно, потом отсекай лишнее ― и пошла писать рука, ― объяснял Борька. ― Найди идею и нанизывай на неё всё что хочешь, как запчасти на стержень у детской пирамидки. Тебе девственница с крокодилами не нравится? Пиши про меня. Но только правду. А то я тебя знаю, любишь приврать.
Мои доводы о праве автора на вымысел приятель отклонил без всякого обжалования: "Врать все мастаки. А ты попробуй написать по-настоящему, чтобы народу понятно было". Писать по-настоящему? Я обеими руками за. Главное, чтобы нашлись читатели, которые поймут и оценят мою писанину. Неоценённый автор есть кандидат на вылет из этой жизни. В лучшем случае - пациент психушки, в худшем ― разлетевшиеся по стенам мозги, или странгуляционная полоса на шее от нестерпимой тяжести бытия после осознания творческого краха. Глеб же говорит, что вымысел вымыслом, но, по его мнению, не стоит пускаться в дебри. Он советует быть осторожней, и этот совет звучит как угроза. Глеб считает, что меня иногда заносит. "Радищев плохо кончил, но ему ещё повезло: его хотя бы не заставили съедать свою знаменитую книгу", ― предостерегает он. "А я на исторические параллели не претендую", ― парирую ему, пытаясь не вестись на провокации Глеба и игнорировать его намёки, но всё равно попадаюсь на крючок и продолжаю защищаться от обвинений Глеба в разжигании всяких "измов". "Но согласись, - говорю ему, - нефтеёмкости залиты под завязку, труба гудит и вот-вот лопнет от напряжения, перекачивая кубометры газа, а толку?" Я бы очень хотел сдержаться и попросил бы Всевышнего дать мне алгоритм, с помощью которого открытая мною истина не выглядела бы бесноватой. Изыдите, демоны! Но предостережения Глеба лишними не будут. Он убежден, что путь из дебрей, если слишком увлечься, только один: можно запросто оказаться где-нибудь на Алеутских островах и давиться там своим собственным сочинением. "Написать легко, - пугает меня Глеб, - сожрать написанное - вот где работёнка для подневольного сборщика пушнины. И придётся попотеть, глотая опасные страницы, хотя если выбрать подходящий соус, то и ничего". "Процесс запущен, и я не виноват, что лекарства от этой заразы ещё не изобрели", - всё, что мне остаётся добавить к своей защите. Думаю, что это будет мне оправданием, но тщетно - Глеб говорит, что если болезнь не лечится, человека изолируют от внешнего мира. Как в средневековой Венеции во время чумы.