А ведь было в истории Родины такое. Однажды литературные критики отметили печальный факт: писатели пописывают, читатели почитывают, а где, мол, глагол, прожигающий сердца и души? Если жалобы уже не действуют на судейских, может, стоит внести изменения в действующий Уголовно-процессуальный кодекс РФ, и в адвокатском "жалобном" творчестве фельетоны займут своё достойное место?
А потом мне заметили, что рассказы, которые я пишу, больше похожи на эссе. Эти замечания стали для меня руководством к действию, и я набросился на эссе. Меня зацепило, что известные истории, случившиеся со мной и друзьями, родными и близкими, можно разбавлять придуманным. В реальные истории я добавлял лучших исходов, и получалось даже забавно. На бумаге я улучшал свою собственную жизнь. Добавления делал исключительно в пользу счастливого конца, безжалостно вычёркивая неудачи и проигрыши, одновременно совмещая свои произведения с ежедневной судебно-процессуальной тягомотиной. Писать рассказы понравилось, они вдохновили меня, и вот именно тогда я замыслил роман. Если в эссе я "исправлял" реальные жизни, редактируя прошлое, то в романе задумал выплеснуть всех своих бесов и сбросить их на бумагу, которая, как известно, мудрее и терпеливее любого современного носителя информации.
Мне представлялось, что таким романом, который мысленно назвал романом-разочарованием, я смогу улучшить настоящее и направить своё будущее туда, где жизнь была бы если не раем, то хотя бы более или менее комфортным существованием, в котором нет места несчастьям, страданиям, бедности и вечной борьбе за место под солнцем.
В романе я хотел изобразить много мерзостей, несчастий и неудач в надежде, что в реальной жизни они сведутся к нулю. Я убеждал себя в том, что повседневные конфликты, коих в жизни (и в моей, в частности) бесчисленное множество, превратятся в благости, а беды и неудачи ― в лёгкие случайности. Кто-то скажет, что это наивно и сильно отдаёт идеализмом с примесью фэнтези, а ещё чуть-чуть ― известной психиатрам болезнью. "Но ведь это литература, ― говорил я себе, ― а какая литература без идеализма?!" В вечном стремлении облегчить себе существование человечество сломало мозги, оставив попытки изменить законы жизни и сделать саму жизнь невосприимчивой к боли, страданиям и несправедливостям. Евангелисты положили этим попыткам начало. Может быть, к ним что-нибудь добавлю и я.
Это потом друг детства Боря Калашников и сослуживец Глеб Луконин станут двумя катализаторами в принятии мною окончательного решения написать роман, а пока я раскачивался. Издав за свой счёт первую книгу, я сделал паузу, чтобы набрать рабочего материала, и пустился в мечты о скорой писательской славе. Немного погрезив в тщеславных думах о предстоящем, я вдруг понял, что роман есть маленькое предательство по отношению к профессии и к моей мечте. Мне показалось, что силы, которые мог бы направить на её достижение, уйдут в бумагу, как в песок, и отложил идею написания романа в сторону.
А тем временем объявился Борька. Это он высмотрел меня на улице родного города после того, как я уже окончил юридический и вроде как защищал незащищённых.
― Эй, не узнаём, что ли? ― произнёс кто-то над ухом и толкнул меня в бок. Я обернулся ― Борька, мой толстый одноклассник Борька, был худ, ушаст и стал ещё выше.
Через десять минут мы сидели в нашей кафешке "Старая башня". Ещё через десять я узнал, что он служил в Прибалтике в артиллерии наводчиком. Об холодные снаряды он отморозил пальцы и поэтому держит кружку обеими ладонями. Всё это я узнал, пока мы пили кофе. К чему я это? А к тому, что Борька просто обязан был объявиться. Так и произошло. А вскоре он отбыл в таёжное село. Но перед тем как уехать, рассказал мне свою армейскую эпопею, которая у него продлилась дольше, чем у меня.
Истории Борис рассказывал просто, как сказки. Я никогда не понимал и не мог различить, где в них вымысел, а где правда.
Рассказы Бориса о военных буднях и не только, вперемежку с политическими событиями в мире, в которых ему довелось поучаствовать
― После срочной я обосновался под Питером ― еле хватило денег доехать из Прибалтики, ― начал Борис, ― слонялся без дела, жил на частных квартирах. Одиноких женщин ― пруд пруди. Отчего я сделал вывод: после развала Союза, как и после всякого развода, в свободное плавание ушли не только республики, но и женщины. Так что пропитанием и вниманием обделен не был, грех жаловаться. В армии я научился ставить сараи, дома и бани. Сначала командиру роты поставил на даче баню вместе с дембелями, потом уже сам. А после дембеля представился случай заработать: делать баню одному генералу. Баня простенькая, да получилась удачная, с хорошей парилкой. Об этом узнал адъютант генерала и приказал сделать баню и ему, но только лучше. Амбиции адъютанта пошли дальше генеральских. Баню он поставил себе двухэтажную, а парилку на первом этаже соединил с камином на втором. И как я его ни убеждал, что это нарушение СНиПов17 , тот никак не хотел взять в толк. Затупил, значит. Но и у того, и у другого бани внутри были обшиты липой. Хоть здесь они меня послушались. Когда генерал узнал про двухэтажную, сильно обиделся и перестал разговаривать с адъютантом. Я метался между ними, доделывал всякие недоделки, всё думал их помирить. Куда там! У генералов не так, как у обычных людей. Адъютант, между прочим, был тоже генералом, только с одной звездой, а у генерала с маленькой баней ― две.
Я слушал приятеля, представлял себе поссорившихся генерала с адъютантом и думал, что вот так, наверное, родился в своё время сюжет гоголевского рассказа. Я пытался разобраться во всей этой чуши, а, разобравшись, узнал, что и генерал, и адъютант ― персоны с приставкой "бывшие". Баня не по чину ― это не просто нарушение субординации, это есть нарушение воинских устоев. Последнюю фразу я произнес вслух чисто машинально, и Борис снял социальную напряжённость служебного антагонизма.
― Вообще-то они были тогда уже в отставке, ― продолжил он. ― Когда-то служили вместе, один в подчинении другого, а как Союз развалился, ушли на пенсию. Адъютант ― чуть позже, и по коммерческой линии, потому на двухэтажную баню и хватило. А, может, и больше хапнуть успел. Но связей с бывшим ведомством он не потерял: организовал поставки ГСМ18 в воинские части. А генерал остался в родном военном ведомстве, но уже на гражданской должности и доходов особых не имел. Разные должности ― разные судьбы. Они даже на рыбалки, которые я им организовывал (я ж ещё тот любитель, если помнишь), стали ездить поодиночке. Генерал говорил мне, чтобы я адъютанта не брал, а адъютант просил не брать генерала. Крутился, как уж, между ними. А жил у генерала. Всё-таки у него баня лучше получилась, а у адъютанта вечно коптила. Ну как же ― какого-то рядового советы слушать! Генералы всё-таки помирились и начали стыдиться меня как свидетеля их бестолковой ссоры. Я оказался им не нужен, да и мне с ними стало скучно. Вот так и прожил года два. А вскоре случай подвернулся. В разговорах на рынке подслушал, что в Югославию нужны добровольцы. Там войнушка шла уже полным ходом. Через посредников вышел на вербовщика. Тот сказал, что сербы деньги на проезд дадут, а дальше видно будет. Номер телефона свой оставил. Я походил, послонялся и наткнулся на другого такого же. Тот к хорватам убалтывал, хорошие деньги обещал. Особенно после того, как узнал, что я на Украине родился. Но я только наполовину украинец. У меня мать украинка, Бессараб её фамилия, а отец русский: приехал во Львов по распределению после техникума, там и женился. Представь себе выбор, Крюк: или хорваты, или сербы. У одних всё ― деньги, экипировка, ну, и с оружием, конечно, проблем нет. А у других ― только на проезд, сумасшедшая любовь и братская дружба. Сербы просто помешаны на дружбе с русскими. Я ― в раздумья. Надо, думаю, найти хоть какую-то зацепку, чтобы хотя бы самому себе объяснить, почему делаю такой выбор, а не другой. И что ты думаешь, Крюк, какую мотивацию я себе нашёл?
― И какую же? ― поинтересовался я.
― А всё просто. У нас во Львове рядом стояло два храма: один православный, а в другом греко-католики Всевышнему поклоны били. Мне-то всё равно было ― я тогда ещё только на свет появился. Оба батюшки были пьяницами отменными, как мать мне рассказывала, да, говорила, пёс с ними ― очень покрестить меня хотела. Выбрала, значит, день (воскресенье) и ― в церковь к греко-католикам. А поп из той церкви как раз на работу и не вышел, потому как с вечера отмечал что-то усиленно. Ну, матушка ― к православному: тот на службе оказался. Вот и вся история моего крещения. Рассказываю со слов матери, ничего не придумал. Так зелёный змий мне и подсказал, к кому податься в Югославии. Зигзаги судьбы, фатум. Насколько я знаю, и в хорватских отрядах много наших воевало, и за бошняков.