― За кого, за кого? ― спросил я. Новое слово мне резануло слух.
― За бошняков. Это боснийцы-мусульмане. Говорят, у них тоже хорошо платили. Но в их рядах в основном арабы воевали и турки. Не дай боже в плен к ним было попасть: шкуру бы живьем содрали, особенно если б узнали, что ты из России. Гадом буду, если вру. Но ничего, Бог миловал. Знать, правильного батюшку мне мать выбрала. У нас в отряде были в основном русские, серб, пара болгар и еврей. Все чёрные - не различишь, кто есть кто. И хорваты такие же, и бошняки. Даже светлые попадались ― и те, и другие. Полная каша. Кровь одна ― славянская, а веры разные. Ненависть рекой лилась. Откуда её столько? Жили вместе, и ничего. А всё из-за сербов. Если бы их не трогали, дали бы им сразу нормальную автономию, то никакой войны бы и не было.
Борис изменился. Я увидел другого человека: вместо разудалого повесы, любителя женщин, болтуна на разные темы, передо мной сидел повидавший жизнь, причем крутую, исхудавший, немного уставший молодой мужчина. И очень повзрослевший.
― А как ты попал туда? - поинтересовался я.
― Ещё проще. Купили мне билет до Белграда, там встретили, посадили в джип, и через два дня я оказался где-то в горах в лесу, а внизу, в долине ― город. Потом узнал, что это Сараево. Еврей, который у нас в отряде был, снабжал и одежонкой, и продуктами. Где добывал, никому неизвестно. Когда сербы узнали, какая у меня фамилия, зауважали, автомат дали, а то два дня без оружия ходил по лесу. Без автомата как-то не того. Меня в отряде "Калач" звали, на сербский манер.
Борька назвал прозвище с ударением на первый слог, и я представил его в камуфляже: бородатого, чёрного. Ни дать ни взять настоящий чётник. А Борис тем временем неспешно продолжал рассказывать свою послеармейскую жизнь. Он говорил, а я думал, что нет ничего хуже гражданской войны, хотя чем одна война отличается от другой? Только количеством убитых. Война ― это как массовое помешательство тысяч и десятков тысяч людей. Никто не помнит, из-за чего всё началось, и никто не может остановиться. А гражданская война отвратительней в квадрате. Примирения в принципе быть не может. Хорошее не вспоминается ― только плохое, и не за что зацепиться. Вся грязь наружу вылезает и начинает смердить, но никто ничего не чувствует. Все обозлены до омертвения чувств. Я уже не слушал Бориса. Я перенесся в далёкую Югославию, примерив на себя камуфляж цвета всех войн и военных конфликтов. Я представил, как вчерашние друзья сегодня стали врагами. А могли жить на одной улице. Я так увлёкся, что даже не понял, сказал ли это Борис, или это снова были мои мысли вслух. Наверное, всё-таки я произнёс вслух, раз Борис поддакнул:
― Да-да, вчера друзья, сегодня враги, завтра кто-то из них покойник. Сам видел, как Дордан, серб, школьного друга застрелил - бошняка из Сараево. Это всё равно как если бы мы с тобой встретились где-нибудь на положае друг против друга. Там выяснять некогда, там остаётся только стрелять.
- Как ты сказал: положае? - я услышал ещё одно новое слово.
- Положаи - это позиции по-сербски, - пояснил Борис, - у нас даже песня была, сам сочинил:
В положае сидим в положении "скрючившись".
Мы положим тут головы, за братьев промучившись.
Зарастут положаи, превратятся в пригорочки,
На стаканы положат хлебные корочки.
- А кто больше зверствовал?
- Все были хороши. Хорваты жестокие, но сербы злее. Мусульмане с виду добрые. Если не знать, как они пленных убивали. И не только пленных, но и мирных тоже. Они их - кувалдами по темени. Гадом буду. Вера такая, твою мать, - надо обязательно кувалдами. Хорваты резали, сербы просто расстреливали. Только на отсидку почему-то одни сербы пошли. Трибунал надо было не МТБЮ19 назвать, а ЕТС.
- Что такое ЕТС?
- Европейский трибунал по Сербии. Евросоюз хренов! Западные ценности, западные ценности! Ах, демократия, ах, демократия! Видел я ту демократию. Хорватам - всё: от оружия до гуманитарки. Сербам - шишки из-под мышки. Бошнякам - государство, сербов - вон. Хорватам - государство, сербы - долой. На худой конец, дали им анклавчик, да и тот придавили. Запад всем помогал, кроме сербов. И на резню, что хорваты с мусульманами устроили, все глаза закрыли. А сербам ничего не простили. Миротворцы - хоть голландцы, хоть французы - те пачкуны: только по дорогам ездили, чуть в сторону - уже боялись. А наших уважали, потому что наши - вояки от Бога. Мы не боялись ни чёрта, ни дьявола.
Борис сетовал на войну, как будто сам не был её хворостом, маленькой спичкой из тысяч других.
- Ты говоришь, что война - паранойя, а откуда берётся этот добровольческий энтузиазм, братский порыв прийти на помощь? Откуда берутся солдаты-энтузиасты, согласные умереть по доброй воле? Не будет солдат - генералам некем воевать будет. Не калаши20 и не миномёты орудия войны. Орудия - это вы, во всех кровавых разборках, - разошёлся я. Откровения Бориса меня шокировали. Даже предположить не мог, что за несколько лет от пацифиста, коим я всегда являлся, не останется и следа, и что в словесных баталиях я стану защищать сербов так же рьяно, как это делал Борис с автоматом в руках.
- Ты прав, Крюк. За что воевали, спрашиваешь? Мы говорили, что за други своя. Солдаты как слепые участники групп смерти, а генералы - модераторы этих групп. Там все параноики. Сам почувствовал, как у меня крыша сползает. И тогда новая смерть становится рядовым событием, как любая другая закономерность, как день и ночь. На войне к смерти относишься совсем по-другому: как к солнцу, к ветру, к холоду.
"Как к смерти родственников" - добавил я про себя ещё одно сравнение.
Борис замолчал так же неожиданно, как и начал. Через минуту он захотел было поставить точку в своём рассказе, но я перебил его:
- Расскажи что-нибудь смешное, чтобы не заканчивать на грустной ноте.
- Ну, я и говорю. Был у нас один еврей Марик из Праги. Но мы его Муравиком звали. Как муравей, везде пролезал. Появлялся неожиданно и так же пропадал. Если бы не он, не знаю, что бы мы жрали. Всегда хавчик имелся. Умудрялся так в город смотаться, что и живым возвращался, и с провизией. Ловкий малый. А чаще звали его просто: еврей. Однажды я проснулся, потянулся за калашом, а автомата нет. Спрашиваю: еврей был? Был - отвечают. Всё ясно: понёс на провизию менять. Три дня не приходил. Пришлось снова оружие добывать. В разведке с Дорданом двоих бошняков подрезали, автоматы забрали. Получается, один автомат лишний. Еврей тут как тут. Давай, говорит, на еду сменяю. Эх-ма! Кабы все такие войны были, то и могил бы не было. Но евреев там было мало. Не еврейская была та война - славянская. Мне даже гражданство Сербии предлагали и дом в живописном местечке. Представь, Крюк: горы, луга, и всё освещено солнцем - красота! И посреди этой красоты дом, а во дворе дома женщина корову доит. Но что-то подсказывало: не лезь. Повоевал - и айда на родину, на уродину. Только где она, моя родина? Россия? Украина? Я бы во Львов уехал спасибо тому батюшке сказать, что крестил меня. Если он ещё жив, конечно. Но там из родственников уже никого, да и не жил я никогда в Незалежной. Там всё другое. В Сербии знаешь как за веру держались? Только она и спасала. И нас, и сербов. Да-а-а. Так вот.
Борис закончил свой невесёлый рассказ как-то обывательски, по-простому, как будто и не рассказывал только что о войне, о смертях, о том, с какой жестокостью ему пришлось столкнуться в свои двадцать два года.