Умереть не сложно: требуется всего лишь немного брома для обязательной медитации, или попроситься полежать в гробу в какой-нибудь киношной массовке или у приятелей Глеба, коих у него полно в ритуальных агентствах. С последующим оживлением будет посложнее, но главное другое: кем после оживления предстать перед человечеством, и от чего ещё, кроме жалости, следует избавиться, а что оставить как обязательный и необходимый базис. Без чего я окажусь не способным творить? Во всяком случае, воскреснуть я должен идеальным, без каких-либо изъянов. Если Бог создал этот мир, то почему он сделал его таким несовершенным? Вот и Глеб убеждает меня в этом. Я включаю адвоката, я говорю ему, что совершенство присутствовало в замысле божьем.
- Почему Создатель запретил есть плод с древа познания? Он не хотел, чтобы человек познал Добро и Зло? Разве знать это есть грех? Мы, знающие, есть грешники? И где ты видел совершенство? - возражает Глеб. - Разве не тебе приходится исправлять недостатки?
- По-твоему, Дьявол хотел улучшить мир, созданный Богом, и тогда, получается, что это ты защитник его. Это ты, а не я, пытаешься исправить несовершенство сущего, - парирую я.
- А хоть и так. Дьяволу приписали низменные страсти, обвинив в желании всё разрушить. А, может, ровно наоборот? Разве он не заслуживает хотя бы снисхождения, не говоря уже о том, что мог быть полностью оправдан?
Глеб говорит, что желание добавить совершенства туда, где Создатель в спешке ли, по незнанию из-за отсутствия опыта или умышленно допустил ошибки и недоделки, вполне заслуживает того, чтобы прекратить выдвинутое обвинение.
Я и не заметил, как поменялся с приятелем ролями, не заметил, как мой внутренний адвокат попал в капкан. Я не находил подходящих доводов ни в защиту созданного Всевышним совершенства, но потерянного при приёме-передаче, ни для опровержения оправдания того, кого Глеб с лёгкой руки записал в заботливого дядю, поборника и защитника справедливости и устранителя недостатков. И тогда с ещё большей силой я захотел освободиться от чувства собственного несовершенства, но одновременно и сомневался, чувствуя, что в логике Глеба что-то не так. Но, не сумев возразить, всеми силами отодвигал тайное, давно зревшее желание новой жизни всякий раз, как только представлялся подходящий случай. Я боялся этого желания, потому что не находил ответов, и думал, что, приблизившись вплотную к своей мечте, откажусь от неё, испугаюсь и откажусь. Но больше всего не хотел, чтобы моя жизнь превратилась в стоячее болото, куда свежая вода попадает только с проливными дождями и, не имея выхода, застаивается, снова становясь затхлой и тёмной. Я надеялся, что тот самый знакомый московский профессор медицины сможет мне помочь заново обрести себя.
А пока я мог рассчитывать только на своих слуг - на почки, печень, на другие внутренности. Разряженные в ноль надпочечники я заменял другими органами. Переключая поочередно с одного на другой, я заставлял их вырабатывать адреналин в достаточном количестве. Когда уставали почки, тут же включалась печень и генерировала нужный мне заменитель адреналина или что-то похожее на него. Как заряженная за день солнечная батарея, я излучал поистине сумасшедшее желание разобраться с любым, кто попытался бы покуситься на мою мечту. Печень испускала дух, я ставил её на подзарядку и включал остальную требуху, которая болталась у меня внутри без дела, пока печень обеспечивала жизнедеятельность обновляемого тела. Я не мог позволить себе сбоев и перерывов. Я всё время должен был находиться в эрегированном состоянии, без скидок на пьянки, похмелья, болезни и прочую хандру, пребывать в готовности в любую минуту выбросить отстреленную гильзу. Я не мог сослаться на неудачи и проигрыши - моя мечта о достижении собственного совершенства и такого же жилища не простила бы халявы.
Борис справлялся с проблемой проще: новое качество жизни и совершенство он находил в следующем браке. В перерывах между стирками, мытьём окон и выслушиванием пьяных женских истерик приятель наслаждался свободой, любовью своих жён и своей - к ним, переходя от третьей ко второй, от второй к первой, начиная круг заново, пока не появилась Нелли. Если мужской харизмы в избытке, да ещё похлеще голливудской, почему бы ею не пользоваться?
- Свидетелем будешь? - спросил Борька, собираясь изменить свой гражданский статус в четвёртый раз.
- Кто такая?
- Вдова, квартира есть. Ей почти сорок.
Он опять нашёл старше себя.
- А у неё какой размер? - поинтересовался я.
- Она худенькая и красивая. Надо жениться. Гадом буду, если не женюсь. Вдова. И детей нет.
- Ага, может быть, здесь тебе повезёт.
- Там видно будет.
От роли свидетеля я отказался:
- Извини. В этом качестве уже был: в армии, на очной ставке и, между прочим, тоже с вдовой.
- Во как! Ладно, потом расскажешь.
Рассказать? Есть о чём, не вопрос.
... На той очной ставке вдова так смотрела на меня, что в какой-то момент я даже обрадовался своей безрассудной смелости. Я со злорадством подумал, насколько не прав был Лука. Мне стало смешно от его самоуверенности, когда он решил опередить конкурента. Только я задумался над ответом следователя, увлёкшись мыслями про Луку, как следователь вернул меня на землю:
- Чему улыбаешься, солдат? Рано радоваться. Ты зачем к ней ходил?
- Н-е-е, я не радуюсь. Я, правда, видел эту женщину. На похоронах. Она мне очень понравилась. Потому к ней и отправился. Ночью.
Меня развезло от нахлынувшей дерзости. Я решил, что опасность миновала, и потому пошёл вразнос. Я даже сам опешил от своего вранья.
- Я добрался до её дома, залез в окно на первом этаже и изнасиловал, - уверенно сочинял я.
- А как? - вдруг спросила вдова.
Показалось, что в её вопросе было кокетство, но, возможно, она хотела убедиться, что поступила правильно, когда не опознала меня.
Я не успел расспросить Глеба, как он попользовался бедной вдовой, - я мог это лишь предположить, зная о солдатских предпочтениях. Тем более что-то такое слышал, когда шептались вдова и розовощёкий.
- Ну... окно было открыто, а хозяйка спала почти без одежды...
Очная ставка с моей подачи стала приобретать совсем уж эротический оттенок, на что следователь отреагировал резко:
- Давай без подробностей. Только факты.
- Я и говорю... Залез в квартиру, расстегнул... - видя, как развеселилась вдова, я обнаглел окончательно, скаламбурив про "факт".
Вдова вот-вот готова была рассмеяться, в то время как следователь краснел всё больше. Его лицо пылало, что указывало на скорое окончание допроса.
- Очная ставка закончена. Распишитесь в протоколе.
Очная ставка, непонятно зачем затеянная следователем, окончилась ничем. Ничего из того, что я сказал, вдова не подтвердила. Глеб был спасён не мною - от трибунала его спасла "потерпевшая". Но самого спасённого она так и не увидела. Читая протокол, я запомнил адрес, а его обладательница поедала меня глазами. То-то же! А перед строем поднять их не смела. Какое к чёрту опознание?! На очной ставке сидела симпатичная куколка, готовая с удовольствием познакомиться с непонятным насильником поближе. Я оторву себе руку, если это не так.