Я приходил к ней редко. Увольнительную в город надо заслужить, а часто отпрашиваться у замполита не было возможности. Я не хотел злоупотреблять его симпатиями ко мне. Подумаешь, встаю по "пудъёму"! Других заслуг у меня не было, если не считать поднятие боевого духа родного батальона по утрам в составе нашего музыкального квинтета. Зато Глеб отличился на славу. Он отвечал за выпуск боевого листка. С этой военно-настенной живописью вышел забавный номер, анекдот, и мы с Лукониным стали его героями до самого дембеля.
Сразу же после того, как меня увезли в прокуратуру, Плавчук, наконец, решил проявить себя в качестве бескомпромиссного политработника. Он заставил Глеба оперативно выпустить боевой листок на злобу дня. Тема - позорный поступок плохого солдата. Плавчук имел в виду меня. Лука и выпустил. Солдата-насильника он изобразил в карикатурном виде: с расстёгнутыми галифе, в одном сапоге и с пилоткой на затылке, а изо рта течёт слюна при виде испуганной женщины, забившейся в угол, и надо всей этой композицией стоит огромный широкоплечий офицер с вытянутой вперёд рукой, в которой держит щит с перекрещёнными мечами. Надо полагать, символ закона. За спиной офицера красовалась решётка.
Когда после очной ставки Плавчук привёз меня в расположение роты, первое, что я увидел, это художество Глеба: стенд с наглядной агитацией висел прямо напротив входа. "Ах ты, друг Лука! Ах ты, мать твою, художник!" - сказал я про себя. Приятель рисовал плохо. Хуже, чем я, и ещё хуже, чем Остап Бендер. Но по причине отсутствия меня и знаменитого литературного героя, Плавчук задействовал в важной, как он говорил, воспитательной работе, ефрейтора Луконина. "Сеятель" Остапа в сравнении с карикатурой был почти "Давидом" в исполнении Микеланджело. С этим боевым листком Глеб таки опередил меня в деле повышения моральной и политической подготовки, и если бы Плавчук обладал таким же служебным весом, что и майор Пузо, Луке бы законно светила лычка младшего сержанта. Тут Глеб оказался на шаг впереди. Вот только вчера этот шаг за него сделал почему-то я.
Плавчук состроил стеснительную мину (типа "Сам понимаешь, надо было отреагировать") и тут же распорядился:
- Луконин, уот тебе тема для боевого листка на заутра: "Защищай Родину - мать нашу". А этот сними. Разобрались.
Тот засуетился, быстро, не поднимая на меня глаз, снял карикатуру и, скомкав её, держал в руке, ища глазами, куда бы выбросить.
- Э-э-э, нет, дружище! Съешь на моих глазах. Разрешаю с кашей, чтобы не подавиться. За ужином, - сказал я ему.
После неудавшегося опознания я был в ударе, но уже начинался отходняк, меня всего колотило, отчего шутки отдавали откровенным издевательством. Но Глеб воспринял буквально. Глядя на меня, как загипнотизированный тушканчик, он рвал агитку на кусочки и засовывал к себе в карманы. Ужин ожидался через полчаса.
- Да ладно, я пошутил. Порвал - и хватит. Забудем.
Приятно чувствовать себя благородным.
... То мальчишеское благородство сейчас бы очень пригодилось. Мне надо было удержаться в рамках прошлого и там остаться. Воспоминания о женщине, с которой связывала пусть давняя и короткая, но страсть, какое-никакое чувство, могли обернуться самым гнусным предательством на свете. Помочь могло только благородство. Его сколько угодно присутствует в дружбе, в драках и яростных спорах. Но куда исчезает оно, как только появляется женщина?
Когда восемнадцать лет назад я вышел из строя, а Глеб нет, не было никаких причин для соперничества. Он признал моё превосходство и утешился своей любимой "валторной"27. Сейчас же, в случае с Борисом, отказаться надо было мне. Как долго я надеялся продержаться, сохранив инкогнито, я не представлял. Мелькнула мысль, что и этот брак у него ненадолго.
- Что-то ты редко заходишь, - сетовал приятель, зазывая к себе. - Знаешь, как моя Неля готовит?
... Я знал, как готовит Нелли. Помню, как объедался у неё после скучной солдатской снеди. Борщ из сморщенных буряков и суп из консервированной сайры предсказуемо чередовались между собой, образуя унылое кулинарное однообразие солдатских будней. Шрапнель, она же перловка, неизменно предлагалась нам для поднятия тонуса и выносливости. Чай, компот, кисель. Интересно, в какое блюдо добавляли бромчик? По этому вопросу наша рота разделилась поровну: одни считали, что в кашу, потому как в каше он наименее заметен, другие остановились на жидких блюдах - первом или третьем. "Там, - говорила вторая половина, - он лучше растворяется". Глеб Луконин, который был нашими глазами на кухне, ситуацию не прояснил.
- Да ночью добавляют, чтобы никто не видел, - отнекивался он, но мы подозревали, что Глеб знает.
Когда мы приставали к нему, чтобы открыл тайну, вид у него был такой, как будто он дал подписку о неразглашении.
Меню у Нелли было разнообразнее армейского. Она умела готовить практически любые блюда. Особенно ей удавалось рагу с овощами, которое запекала в духовке, заворачивая в фольгу, ― её коронное блюдо, а моё - любимое. За шесть месяцев общения с ней я заметно прибавил в весе. Она смотрела на меня по-матерински, сложив руки на столе. После еды мы занимались с ней сексом, а потом я доедал то, что оставалось недоеденным, и уходил, целуя хозяйку.
- Спасибо за обед (завтрак, ужин).
- Только за это?
- А за что ещё? - удивлялся я, думая, что за всё остальное благодарить должна она.
- Какой ты глупый. Ну, хотя бы вкусно?
- А то! И главное - никакого брома.
... Я долго не приходил к ним в гости, борясь с желанием увидеть бывшую визави по очной ставке и с таким же желанием овладеть ею. Но когда пришёл, не смог себя сдержать. Видит Бог, я не подгадывал, чтобы застать её одну. Я молча подошёл к ней, обнял за плечи и прижал к себе. Этого оказалось достаточно, чтобы прошлое плавно перетекло в "здесь и сейчас". Мы были близки так же, как и восемнадцать лет назад. Её нерожавшие органы чуть не заставили меня потерять голову, у меня почти вырвалось "Бросай Бориса и будь навсегда моей". Она прочитала это в моих глазах. И напомнила:
- Ты однажды уже обещал, что останешься со мной навсегда. Я ни о чём не жалею, но об этой встрече постарайся забыть. Как будто ничего не было. Ты понял?
На ужин в тот вечер она приготовила рагу с овощами, запечённое в духовке.
Через два месяца Борька радостно сообщил, что у них с женой - две полоски:
- В её возрасте я никак такого не ожидал.
- Поздравляю.
Хотя я и усомнился в его отцовстве, не стал ничего уточнять у Нелли. Прошлое жахнуло в меня из пушки, а я жахнул чужую жену. И потерял к ней всякий интерес. Мне так показалось.
- Она за мной в огонь и воду - вот что значит офицерская вдова. Ты почему не пришёл на свадьбу? - спросил друг.
- Не знаю. Наверное, не смог. Ты был такой счастливый. Я позавидовал, - ответил я. Мог придумать и другую причину: например, уехал, сидел над своими эссе, ещё что-нибудь в этом роде. Но захотелось польстить Калашу.
- Ладно, прощаю.
Он ушёл от неё через год, а через полгода вернулся обратно. Видит Бог, я опять ни при чём. Этот трюк он проделал дважды и оба раза без видимых последствий, а я, как и в детстве, снова позавидовал его удачливости с женщинами.
Она не запрещала Борьке видеться с сыном. Я тоже видел малыша. Он был шустрым, как Калаш, и благородным лентяем, как я. Быстро загорался новой игрушкой и так же быстро охладевал к ней.
- Очень знакомое поведение. Интересно, в кого? - подогревала интригу Нелли.