За высокий уровень обобщений в том году я бы уехал в Мордовию, лет на пять.
Консультант Боброва, обратив внимание на непривлекательность героя моего рассказа, нашла выход из положения – и посоветовала сделать героем кого-нибудь посимпатичнее, прямо указав на эпизодического персонажа из моего же рассказа.
Гораздо позднее я узнал об отзыве Николая Первого на «Героя нашего времени» – и был поражен сходством рекомендаций: государь император прямо советовал молодому литератору не морочить себе голову Печориным, а взять в герои, ко всеобщему удовольствию, Максима Максимыча…
Я, конечно, не Лермонтов, да и Боброва не Романов, но все равно приятно.
Дивные мне встречались редактора! Иногда казалось, их выводят в специальных питомниках. В каком-то смысле, впрочем, так оно и было: некоего товарища Свиридова, например, партия бросила на пост заместителя главного редактора журнала «Крокодил» непосредственно из системы МВД.
Ко времени нашего знакомства этот сумрачный здоровяк числился автором восьми книг, но, по моим наблюдениям, читал с трудом. Вообще система МВД наложила на его интеллект неизгладимый отпечаток.
Иногда, впрочем, на тов. Свиридова нападали гуманитарные настроения.
– Заведу собаку, – сообщил он как-то, зайдя в отдел. – Пса. Настоящий друг. Придешь домой – он тебе рад, хвостом виляет… Настоящий друг!
– А если укусит? – уточнил подчиненный.
– Убью на хуй… – без секунды раздумья ответил крупный литератор.
Когда на «планерке», при обсуждении одного стихотворения, я упомянул ассонансную рифму, тов. Свиридов прямо попросил меня не умничать.
Но не одним МВД жива была советская литература – юного Мишу Ляшенко на редакторскую тропу отрядил комсомол. Пользы от этого была прорва. Например, однажды Миша взялся отредактировать мой афоризм.
Первоначально нехитрое изделие это выглядело так: «Окурок – это сигарета с богатым жизненным опытом». Миша пообещал фразу «довести» и слово свое сдержал. «Доведенная» за полчаса литературного труда, фраза приобрела следующий вид: «Окурок – это сигарета, видавшая виды». Объяснять комсомольцу, чем парадокс отличается от описи, я не стал и попросту сбежал из редакции, пока это не опубликовали под моей фамилией…
Тут следует заметить, что дело происходило не в «Сельской молодежи» (бог ей судья, этой молодежи), а в «Литературной газете», в знаменитом некогда «Клубе 12 стульев».
Сик транзит глория мунди.
Блестящий дебют
Впрочем, вышеописанный комсомольско-милицейский фон был все-таки именно фоном, на котором еще очевиднее выделялись профессионалы. Несколько добрых людей из толстых журналов всячески поддерживали мою веру в то, что я имею некоторое право марать бумагу.
Меня «давали читать наверх», амортизировали отказы, говорили слова ободрения, предлагали приносить еще тексты. Я приносил, приносил и доприносился: один добрый человек пристроил в журнал «Искатель» мой довольно крупноформатный рассказ.
И вот, представьте себе, через какое-то время я обнаруживаю, что «Искателя» с моим рассказом в киосках нет! Предыдущие номера есть, последующие – есть, а тот, где дебютировал я, как корова языком слизала! И киоскерши говорят: что вы, его уж давно нет, все спрашивают именно этот номер…
Я задыхался от сердцебиения: первая публикация – и сразу такой успех!
Есть такое понятие: проснуться знаменитым. Я несколько дней подряд знаменитым засыпал. А через неделю, совершенно случайно, узнал: именно в этом номере «Искателя», впервые в Советском Союзе, был напечатан роман классика английского детектива Хедли Чейза…
Из-за чего и случился ажиотаж.
Можно так поступать с человеком, я вас спрашиваю?
«Все только начинается…»
Существо всеядное, я чего только не писал; даже, наглец, переводил Шекспира (штук десять сонетов, как с куста!); наконец, по примеру Александра Иванова, очень популярного в те годы, втравился в стихотворный фельетон.
Именно такого рода мой текст впервые и напечатали в «Литературке».
Дело было в феврале 1984 года. Я открыл газету – и увидел свою фамилию, набранную типографским шрифтом. Я закрыл газету, переждал сердцебиение и открыл ее снова. Фамилия была на месте! Этот фокус в тот день я проделал еще несколько раз: никак не мог нарадоваться.
Потом я ехал в метро – и ежели видел у кого в руках «Литературку» (в те годы ее еще читали), то старался понять, не ту ли самую полосу изучает пассажир. Если да – начинал ревниво всматриваться в лицо… И горе было этому человеку, если он не смеялся!