Мы шли молча. Это не то неловкое молчание, когда нечего сказать. Я не придумывал усиленно тему для разговора. И Элина, кажется, тоже. Мы просто шли рядом. Я думал о запахе. Каждый раз, когда мама говорила об Элине, я чувствовал этот запах. Это была какая-то смесь кисломолочных продуктов. Так пахла бабушка, когда, подоив корову и вытерев руки о фартук, обнимала меня, и я утыкался лицом ей в живот и втягивал этот запах. Так пах сыр, который она варила, если оставались излишки молока.
Мне не хотелось уткнуться лицом в живот Элины. И даже если б хотелось, я бы не стал. Кто станет утыкаться в живот малознакомому существу? Психопат? Или просто одинокий до боли в затылке?
Элина жила с мамой в доме барачного типа. Это низкие дома на несколько хозяев. Неудивительно, что она хочет переехать в Москву. Мы подошли к самой обшарпанной двери. А может, мне так только казалось. Элина просто помахала мне рукой и вошла. Даже не возилась с ключами и замком. Дверь не была заперта. Рискну предположить, что она такая старая, что все замки там давно не работают. В таком же доме жил Серега с мамой. Может, все еще живет.
Пожелав Элине спокойной ночи, я решил пойти посмотреть. Обогнув дом, я оказался в темном проулке. Горело только одно окно. Что там, за занавесками? Может, это окно Элины? Наверняка. Я ускорил шаг.
Нуоли сильные и выносливые, но даже нам страшно в таких районах, где жил Серега. Слабо освещенные, с непросыхающими лужами и мрачными домами. Там сохранились уличные туалеты без дверей, где мы в детстве часто находили дохлых собак и кошек. Словно попадаешь в декорации европейского фестивального кино.
Я никогда не дрался. Я не знаю правил поведения в драке. Я не знаю, что говорить, чтобы избежать драки. Остается надеяться, что пробежки по набережной не прошли бесследно. Хотя среди нуоли нет ни одного чемпиона мира по бегу. Надо все-таки начать ходить в качалку.
В доме Сереги света не было. Либо в нем никто не живет, либо никого нет дома. Мы потеряли связь после того, как Серега зарегистрировался во «ВКонтакте» и стал вести стримы, в которых пил пиво. Нет, напивался и говорил про то, что виноват Запад. В чем, он не уточнял. Я не смог удалить свою страничку, но сумел потерять пароль.
Я подошел к железной двери и постучал. Дверь была заперта, я зачем-то подергал ручку. Постоял и услышал шум внутри, будто кто-то шаркает по длинному коридору. Я испугался. Подумал, будь это Серега, он бы удивился. Нет, он бы послал меня подальше. Не звонил и не писал ему три года. Если же это не он, то странно стучать в дверь незнакомому человеку, который, скорее всего, спал. Я хотел уже уйти, но дверь распахнулась.
– Йалка, ты!
Он почти не изменился.
– Чувак, вот уж не ждал! Заходи!
Он открыл передо мной железную дверь и впустил в длинный коридор своей квартиры. В углу возле двери я заметил биту, обшитую листом железа. Тяжелая, наверно.
– Обувь снимай.
Естественно, я бы разулся. Мы же не в ситкоме, а в артхаусе. Убегать босиком эффектнее.
Он провел меня на кухню, где тут же включил свет и задернул желтые шторы, ведь мы сразу осветили часть мрачного проулка.
– Чай или что покрепче? – Он при этом ударил себя ребром ладони по кадыку.
– Чай.
– А помнишь, как мы винищем убрались?
Конечно, я не помнил. Как можно помнить что-то, если ты в отключке.
Серега поставил чайник на плиту. Кусачками повернул вентиль, чтобы открыть газ, и поднес зажигалку. Отчего-то мне всегда неуютно от газовых печей. Газ все шипел, а зажигалка все не срабатывала. Я дернулся, чтобы отойти подальше. На шести квадратных метрах у меня были все шансы вспыхнуть, как ватная палочка. Серега выругался, потряс зажигалку и щелкнул. Синее пламя с хлопком вспыхнуло.
Я сел на табурет, куда указал Серега. Я помню эту кухню до мельчайших подробностей. Жестяные банки со сценами из русских сказок так же выстроены на полке над холодильником. Ими давно не пользовались, поэтому они покрылись липкой коричневой пылью. В вытяжке над плитой так же горела одна лампочка. Стол все так же шатался, потому что пол на кухне неровный. Изменился календарь, висящий на одном месте, и герань исчезла с подоконника.
– Мама умерла в том году, – сказал Серега, поймав мой взгляд.
Я говорю так, потому что Серега всегда понимал, как я вижу. И Толик понимает.
Серега поставил передо мной кружку с фоткой «Орлиного гнезда», а себе достал двушку пива из холодильника, наполовину пустую.
– А ты раздобрел, – усмехнулся он.
– А ты полысел.
Мне захотелось поглубже нырнуть в свой худи оверсайз. Серега в тонкой футболке, которая рвалась на его бицепсах, и с бритой головой похож на Джейсона Стэтхэма в «Перевозчике» или в «Неудержимых» или во всех фильмах, вместе взятых. Кроме фильма Гая Ричи. Там он обычный.