– Скучаем?
Я готов был расцеловать Толика, если б мог. Он пришел на помощь. Он всегда знал, как общаться с женщинами. Особенно красивыми и особенно злыми. Это был его дар, талант – приручить дикую кошку. Только он и сам приручался, падал в эту бездонную бочку созависимости. Девушки тешили его самолюбие, он разбивался для них на тысячи частей.
Мне хотелось говорить с ним, хотелось узнать, как у него дела. Я скучал. Я невыносимо скучал. Но Толик делал вид, что не замечает моего взгляда побитой собаки. Не было у меня взгляда, но Толик все равно это знал. Он обхаживал Яну, как павлин. Доставал лучшие шутки. Такие старые, такие родные. И Яна смеялась, снежная королева оттаивала. А я просил. Кинь мне хоть косточку. И Толик кинул. Когда Яна не бодрой походкой ушла в уборную, я спросил, как он. Я чуть не взял его за руку, как в ромкомах.
– Я женюсь.
– Быстро ты.
– Мы живем вместе уже три месяца.
Нет! Прошу! Только не Леля. Это не был ромком. Толик встал и поспешил за кулисы. Я бросился за ним, вернулся, задев пару стульев, кинул деньги Миши на стол и снова к Толику.
Я позвал, он обернулся. Он стоял у своего стола и смотрел на меня так, что я не мог ни приблизиться, ни сказать хоть слово. Меня парализовало. Это длилось мгновение. Но я мог многое сказать. Но не сказал. Я не сказал, что Леля ему не пара, что она не сможет сделать его счастливым, что она обречет его на страдания. Я не сказал единственному человеку, который меня любил, правду. Все в его маленькой фигуре не давало мне права сломать его. Очередной комик закончил выступление, и Толик, расправив плечи в блестящем пиджаке, выпорхнул на сцену.
– Пока Рита Миллер, единственная смешная тут девочка, готовится выйти на сцену, предлагаю провести аукцион…
Я вышел на улицу. Вдохнул глубоко, закашлялся. Бред. Нуоли не закашливаются. Только б Толик не выставил в качестве лота Яну. Он иногда так делал. Это любили завсегдатаи. Но Яна… Она занимается каким-то единоборством; возможно, знает, как убить человека при помощи нитки и зубочистки. Я почти уверен, что и нитка, и зубочистка у нее с собой. Остается надеяться на бесконечное обаяние Толика.
Я побрел домой. Вернее, к Андрею. По пути написал Элине, что с радостью с ней поболтаю. Я соврал. Спросил у Миши, добрался ли он, на что получил селфи из секретного бара без подписи. Он не пропадет. Такие не пропадают. Такие приземляются всегда на ноги, с какой бы башни их ни скинули. Причем успевают в воздухе сделать несколько эффектных кувырков. Бесконечно элегантных. Я набрал единственный номер, с которым хотел говорить, – «Малявка». Гудки обрывались в пустоте. Мое дыхание вместе с ними. Так протекали долгие секунды. Пока она не ответила.
Мы говорили всю дорогу и всю ночь. Я ощущал ее дыхание в трубке. Немного лимона и зеленого чая. Мы говорили обо всем, но не о главном. Она ни разу не сказала про Мишу, а я не спросил, она не сказала про работу, и я не спросил. Мы просто говорили. А когда рассвело, я уснул, и, может, тогда Натали сказала что-то важное. А я не услышал.
Утром Андрей разбудил меня генеральной уборкой. Он, кажется, даже пританцовывал от удовольствия, перемывая и натирая мамин хрусталь. Я неохотно предложил помощь, но он сказал, что я гость и ничего не должен делать. Он мне не доверял. Как можно доверить советские фужеры на тонкой ножке такому громиле, как я? Непременно что-нибудь разобью. Я не настаивал.
Мне хотелось открыть все окна, спеть, станцевать, мне хотелось сделать сальто назад, пройтись колесом, но я прошел на кухню и съел порцию воскресных блинов, которые Андрей пек каждые выходные.
Я всю ночь говорил с Натали. И ничто не могло испортить осознания этого факта.
– Глянь, че нашел.
Андрей протянул мне фотографию Натали, отрезанную от моей, из будки быстрых фото.
– Там блестки еще на полу.
– Это от карты желаний.
– Ну ладно.
Я положил фото в карман, сгорая от стыда, а Андрей вернулся к уборке. На экране телефона высветилось сообщение. Сегодня все в силе? Черт. Элина. Ну почему сейчас. Да, все в силе.
Я бессмысленно скроллил ленту. Убивал время, но оно не убивалось. Хотелось быстрее начать и быстрее кончить. В ожидании созвона я вымыл окно в своей комнате, вернее, гостиной под ревностным взглядом Андрея. Он потом перемоет. Перебрал рюкзак. Опять блестки. Старая одноразовая маска, гарантийный талон на новую, посадочные талоны, билет на автобус в деревню, счастливый, паспорт без обложки, блокнот, ручка, еще блокнот, красный линер, цветные стикеры, еще блокнот, потрепанный и обклеенный стикерами, черный маркер, его я использую, когда хочу навсегда удалить шутку, так, чтобы она даже из памяти стерлась, книжка по драматургии, едва ли больше моего блокнота. Я лениво открыл, задержался на подписи, прикоснулся к ней и начал читать.