Я попытался представить себя в таком доме. Я ступаю на порог и снимаю обувь. Все-таки я дитя своего места и времени, никогда не войду в дом в ботинках. Половицы кое-где поскрипывают. Скорее всего, лиственница, крепкая и износостойкая древесина. Пахнет свежим лаком и чистым бельем. На кухне закипает чайник, выключаю и выглядываю в окно, на заднем дворе мама с отцом восторгаются качелями и новой зоной барбекю, намного большей, чем у них. Я наливаю из крана воды и делаю глоток, ощущаю, как горный ручеек мерно стекает в мой желудок, даря прохладу. По ступеням поднимаюсь на второй этаж, не наступаю на седьмую, она скрипит, но я не хочу ее менять. Дверь в спальню открыта. На широкой кровати громоздятся подушки самой разной формы. У окна туалетный столик. На нем только расческа с розовыми волосами. Я прохожу мимо спальни и отворяю одну из трех закрытых дверей, за ней просторная ванная со встроенным ледогенератором и распахнутым настежь окном с видом на белеющие горные пики. Я вдыхаю горный воздух, и свежесть растекается внутри. За второй дверью детская, бежевая, потому что мама вызвалась декорировать. Игрушки, письменный стол у окна. Мне не по себе, но хочется задержаться. Сесть на маленькую кровать. А лучше лечь, накрыться с головой и зажмуриться так сильно, чтобы все стало белым-белым. Может, и вовсе не открывать последнюю дверь? Спуститься вниз, выйти во двор к родителям или наполнить огромную ванну льдом, лечь в нее и никому не открывать? Нырнуть с головой, задержать дыхание или не задерживать, а научиться дышать так, водой. Все-таки я открываю последнюю дверь. Это кабинет. Книжные полки до самого потолка, домотканый ковер на полу, продавленное кресло, но так и манящее в него сесть, и Элина за дубовым столом. Работает. Она смотрит на меня удивленно и рукой машет, чтобы я вышел, не мешал.
Я вздрогнул и открыл глаза в темноту. Шторы такие плотные, что не сразу понимаешь, где находишься. Тело затекло. Пол подо мной стал тверже. Простыня высохла. Перелечь на диван и разбудить Элину? Делать нечего. Я подполз к дивану и потряс Элину за плечо.
– Я не хочу никуда переезжать!
– Спи, – ответила она и перевернулась на другой бок.
– Я никуда не поеду, – сказал я громче.
– Давай утром.
– Нет, сейчас. – Я почти кричал.
Я встал и раздвинул шторы. На улице уже брезжил рассвет. Ненавижу, когда слишком темно. Ненавижу темноту.
– Я никуда не хочу ехать. – Я очень четко произнес каждое слово.
– Хорошо, можем остаться. – Элина села.
– Нет, не можем…
– Я еще не дала ответ, но мне предлагают место в московском офисе, квартира и зарплата выше…
– Соглашайся! – Как же трудно говорить.
– Хорошо, можем годик в Москве, а потом…
– Не можем. Я не могу. Я не хочу…
– Что за истерика. – Она встала и прошла на кухню, выпила воды.
Я наблюдал за Элиной. Она не смотрела на меня. Я ждал. «Повернись. Взгляни. И ты увидишь. И мне не придется ничего говорить». Но она не смотрела.
Элина прошла в ванную. Я услышал журчание воды. Хотелось закричать.
Я оделся и ждал, когда она выйдет. Она же когда-нибудь выйдет? Что я собирался сказать? Я никогда не расставался. Я не знал, как это делается. Можно она просто уедет в Москву? Или я просто уйду к Толику. Пусть это как-то само случится. Но само не случилось. Элина вышла из ванной.
– Ты яичницу будешь? – спросила она.
– Нет, не буду.
– Могу блинчики сделать. Хотя молоко, кажется, прокисло.
– Не кажется.
– Что?
– Я пойду.
– Куда?
– К Толику, – ответил я, обуваясь. – Завтра за вещами зайду.
– Мудила, – сказала она тихо, думала, не услышу.
Конечно, не думала. Я и правда мудила. Кто так уходит? Надо было хотя бы кофе вместе выпить. Все обсудить. Мы же взрослые. Я взрослый. Ведь так?
Думаете, у нуоли меньше сложностей в отношениях? Нас меньше, поэтому надо ценить, что есть? Моя мама искренне верит, что у каждого нуоли есть своя половинка. Если ты не нашел ее до двадцати пяти, значит жди, когда кто-нибудь овдовеет. Мне двадцать пять…
Экзамен у Медвога больше походил на базар в воскресный день. Хотя что я знал о базарах? Мама никогда не брала меня с собой, когда ходила на рынок по выходным. Говорила, что я буду только мешать и выпрашивать. Не могу вспомнить, чтобы я что-то выпрашивал. Может, в глубоко несознательном детстве? Может, это была маска? Учитель делил нас на пары или на тройки, давал ситуацию, потом менял местами, и нужно было быстро понять, что происходит в другой группе и влиться. Сам Медвог и кураторы ходили от группы к группе, делали записи.