– Итак, Йалка! Чего ты хочешь? – Я чувствовал его кофейное дыхание.
– В смысле, чего я хочу?
– А какой еще смысл у вопроса «Чего ты хочешь?»?
– По жизни или сейчас?
– Ты мне скажи.
– Сейчас я хочу спать и пить.
– Какая интересная беседа. – Медвог скрестил руки на груди.
Я снова поерзал на стуле. Мое плечо касалось плеча Медвога. И я чувствовал, как оно потеет.
– Тебе дискомфортно?
– Немного.
– И часто тебе бывает дискомфортно?
Я молчал. Медвог спокойно ждал. Как часто мне бывает дискомфортно? Я попытался вспомнить, когда мне было комфортно в последний раз? Кажется, неделю назад или две. Где я был? В ванной. Я уснул под шум стиральной машины.
– А дома? – спросил Медвог после молчания.
– Я не знаю.
– Когда ты раздевался дома, что ты чувствовал?
– Было забавно.
– Забавно, – повторил Медвог и задумался.
Не знаю, сколько времени мы молчали. Возможно, кто-то успел выспаться в коридоре, Лена построила целую империю в своем телефоне или написала роман, Медвог прочел про себя все «Бородино». Почему-то мне казалось, когда он глубоко задумывался, он непременно про себя читает стихи или монологи. Вряд ли это «Бородино».
– Снимай маску, – хлопнул он в ладоши.
Я не двигался.
– Давай! Видно же, что она тебе мешает.
Спорить с Медвогом бессмысленно. Вся его поза говорила о намерении дожать меня. Я достал из рюкзака салфетки, протер руки, салфеткой отогнул край маски и снял ее. Захотелось глубже вздохнуть. Маска вовсе не мешает нам дышать, но инстинктивно, каждый раз, когда снимаю, хочется побольше воздуха в себя забрать. Также инстинктивно хочется спрятаться, и я начинаю отворачиваться.
– Я давно живу, – сказал Медвог. – И видел всякое.
Я глянул на помощницу, которая все так же смотрела в телефон.
– И она тоже, – добавил он.
Я еще раз вздохнул, сердце колотилось, руки потели, поэтому я завернул маску в салфетки и положил на стол. Посмотрел на Медвога. И… ничего не увидел. А что, собственно, я вижу обычно? Какие-то образы, иногда картинки, иногда цвета, иногда слышу чувства. Если они очень сильные, я начинаю сам чувствовать их. Так было с Лелей…
Я смотрел на Медвога. И ничего не чувствовал. Казалось, он меня читает, а не я. Я сосредоточился. И ничего. Все пропало? Я больше не нуоли?
– Тебе пора смириться, – сказал Медвог.
– С тем, что я неудачник?
– С тем, что ты нуоли.
– Легко вам говорить.
– Ты так думаешь? – улыбнулся Медвог.
И я увидел маленького кудрявого мальчика на руках плачущей женщины.
– Моего отца выгнали из театра, из страны не выпустили, – сказал Медвог. – Он повесился на бельевой веревке в ванной. В нашей коммуналке.
Я больше ничего не увидел. Да и не хотел. Я подумал о родителях, которым можно теперь не носить маски. Они никакие не реакционеры и никогда не говорили о масках как о чем-то, ущемляющем их права. Кажется, дед застал времена, когда деревянные маски сжигали на площадях, но это было недолго и без резонанса. Никакого мирового пламени.
– Изоляция – не выход, – проговорил Медвог и хлопнул меня по плечу. – Гордись тем, кто ты есть.
Он еще говорил о том, что мне надо чаще выступать на сцене. Не пытаться шутить универсальные шутки. В конце концов, во мне видят прежде всего нуоли, а не комика. Медвог пожелал мне удачи, я надел маску и вышел. Оказалось, прошло всего полчаса. А я столько всего подумал.
Когда беседу прошли все, была почти полночь. Уставшие и задумчивые, мы брели по улице в поисках какого-нибудь бара, куда можно сесть вдесятером. Ближайшие оказались переполнены. Я зачем-то позвонил Мише. И он позвал нас к себе. Натали там не было. Миша сказал, работает. И я вспомнил, что должен был отправиться к ней на консультацию по профессиям. Наверняка она спит. Или скоро придет к Мише. Я решил не писать и не звонить.
Миша с удовольствием взял на себя роль радушного хозяина. Дамам предложил вино, а сам с парнями пил принесенную нами текилу. Кажется, заказали еще пиццу. Наверное, было весело. Я говорил, я шутил, я смеялся, но не чувствовал веселья. Никто его не чувствовал. Хотелось побыть в тишине. Поставить все на паузу. В конце концов, жизнь не обязана все время стремиться вперед, быстрее, больше, еще дальше.
Около двух все стали расходиться. Матвей предложил проводить Настю. Вообще-то, лучше б это был я. Но Миша разрешил мне остаться на диване в гостиной. И я остался. Скрип чистого паркета под ногами шептал мне сквозь смех и разговоры весь вечер. Пока все фальшиво веселились, я тихонько скрипел в ответ. Знаю, я жалок. И идти мне было некуда. Элина меня опять не пустит. А Толик наверняка еще работает.