Я не знала, какую программу я имела в виду, но слово прозвучало как название межпланетного корабля из голливудских фильмов, которые прокручивали в видеосалоне, открывшемся пару лет назад в подвале третьего двора нашего дома. Я вспомнила Диснейленд, и гнев немного меня отпустил.
- Пускай будет «НОА».
- Ноар Осе Алия, - сказала Магги на тарабарщине, но я уже знала, что такое «алия» - слово из «Тысячи и одной ночи». - Молодежь делает алию, - расшифровала Магги, - то есть, репатриацию... то есть, молодежь едет на родину отцов... то есть, праотцов.
- Да, - сказала я, - я всегда мечтала посетить родину моих праотцов. Запишите меня на «НОУ».
Магги меня записала и сообщила дату экзамена. Я спросила, как готовиться к этому экзамену, на что получила ответ, что ничего не надо готовить, только принести себя и моих родителей.
- Обязательно родителей?
- Конечно, обязательно! Ты же не можешь поступить на программу и уехать в Израиль без их согласия, Зоя Прокофьева.
Так и было. Я не могла никуда поступить без их согласия.
- Ты с ума сошла?! - кричал папа. - Я так и знал, что этим все кончится!
- Чем «этим», Олег? - спрашивала мама. - Ничего не кончилось, все только начинается, и не надо сцен у фонтана. - Кто задурил ребенку голову? - вопрошал папа. - Отвечайте! Ты? Или ты?
Он обвел взглядом сперва деда, а потом бабушку.
Все собравшиеся за обеденным столом потупили взоры. Папа энергично отодвинул тарелку куриного бульона и налил себе коньяк. Папа пил коньяк очень редко: в экстремальных случаях и на праздники. Сегодня был не праздник.
- Так, - папа встал и опрокинул в себя рюмку, - никто никуда не едет. Это ясно?
- Я еду в Израиль, - продолжила я гнуть свою линию и взгляда не потупила, несмотря на то, что папа был сейчас не похож на папу, но очень похож на Зевса Громовержца и на завуча.
- Я спрашиваю, кто задурил тебе голову?
- Никто мне ее не дурил, - соврала я, не желая выдавать брата.
- Я задурил ей голову, - неожиданно признался Кирилл и распрямил плечи.
- Этого еще не хватало, - папа сел. - Неужели ты ей рассказал про евреев?
- Я.
- Зачем?
- Потому что человек должен знать, откуда он родом.
- Этот человек родом из Одессы! - папа ударил кулаком по столу. - Разве этого мало? - Мало, - сказал Кирилл. - Я поступил в МГУ и уезжаю в Москву.
- Господи боже, - бабушка схватилась за сердце.
- Хорошо, - сказал папа. - Я не могу воспрепятствовать тебе угробить свою жизнь и математический гений на пасквилянтство, ты уже взрослый бугай, но ребенок остается в Одессе.
- Она уже не ребенок, - возразила мама.
- Ей четырнадцать лет!
- Когда я репатриируюсь в Израиль, мне будет пятнадцать, - заметила я, в надежде, что проявление способностей к математике смягчит папино суровое сердце.
- Репатриируется она! Где ты набралась таких слов? Твоя родина здесь!
- У человека может быть несколько родин, - вдруг сказал дед. - Для меня Одесса не меньше родина, чем Херсон. - Что ты сравниваешь Одессу с Херсоном! - возмутилась бабушка. - Ты бы еще сравнил Лос-Анджелес с Очаковым. Комильфо, золотко, зачем тебе тот Израиль? Что ты там потеряла? Там одни евреи. Езжай лучше в Америку, к тете Гале.
- Она никуда не поедет! - снова вскричал папа. - Это предательство! Измена! Отказ от семейных ценностей! Мы все выросли здесь! Нас вскормили земли таврические!
- Олег, Олег, - брезгливо скорчилась мама, - что за дешевая драма.
Папа метнул в маму страшную молнию.
- Это не драма, а цирк! Всю жизнь молчала, так молчала бы и дальше. Зачем ты ей рассказала, Лизавета? Кому это надо было? Твои безответственные родители... эти сионисты, бросившие тебя на произвол судьбы... Ты хочешь, чтобы твоя дочь уподобилась меркантильным жид...
Тут папа осекся и прикрыл рот салфеткой. Но было поздно. Кровь отлила от маминого лица, и она сама стала похожа на салфетку.
- Как ты смеешь, - сквозь зубы процедила мама. - Ты обещал никогда... ты обещал...
- Ты тоже клялась молчать, - тихо сказал папа. - Ты обещала их забыть.
- Я и забыла их. Ради тебя, Олег. Я десять лет им не писала.
- Ради меня? - еле слышно произнес папа. - Я думал, ты была комсомолкой. Я думал, ты верила в коммунистическое будущее нашей великой страны.
Мамино лицо покрылось белыми пятнами. Я никогда не видела родителей в таком состоянии. Лучше бы они кричали. Мне представилось, что после обеда они побегут в ЗАГС. Разводиться.
- Идиоты, - сказала бабушка, дожевав кусок котлеты. - Наша великая страна уже давно приказала долго жить в белых тапочках. Вспомнили, тоже мне, коммунистическое будущее. Ноги надо уносить. У кого еще есть ноги, которые могут бежать.