- Дорогая, - дед погладил бабушку по руке, - ты, несомненно, права, и хоть я никогда не покинул бы Одессу, и тебе бы не позволил, наша внучка должна строить свое будущее там, где оно есть.
- Будущее?! - воскликнул папа, к моей радости, приходя в себя. - Ты же читаешь газеты! Ты хочешь, чтобы твоя внучка жила в секторе Газа? Под угрозой для жизни? В зоне постоянной войны?
- Какой войны? - удивилась я.
- Дура, - заявил брат. - Я же тебе сказал ознакомиться с корнями. Тебя не примут на программу, если ты ничего не знаешь о той стране, куда собралась ехать.
- Там война? - спросила я, потому что, судя по Исааку из Йорка, евреи не умели воевать. - Кто с кем воюет?
- Твои драгоценные сионисты с палестинцами, - сказал папа. - Резня там. Похуже Афгана.
Но я не испугалась, потому что мне тут же представились крестоносцы, сарацины и куча приключений. Я даже воодушевилась, и к «назло» прибавилось желание подвига.
- Я еду в Израиль, - повторила я, пораскинув мозгами. - Я так понимаю, что все - за, кроме папы.
- Все - за, - подтвердил брат. - Па, кончай ломаться и корчить из себя заботливого родителя. Когда ты вообще в последний раз заговаривал с Комильфо?
В самом деле - когда?
- В школе, - признался пристыженный папа. - На уроке математики. Зоя, я плохо к тебе отношусь?
Кажется, впервые в жизни он назвал меня по имени. И посмотрел на меня с таким потерянным видом, что мне стало его жаль.
- Ты всегда предпочитал Кирилла мне, но я на тебя не сержусь, - ответила я почти честно. - Дело не в вас всех. Просто я чахну здесь. Только в чулане мне комфортно. Какая-то я тут чужая, как гой.
Бабушка перекрестилась, что случалось с ней так же редко, как с папой - коньяк. Папа посмотрел на меня очень внимательно, будто впервые увидев. И я его будто впервые увидела. Этого бородатого крупного мужчину средних лет, с добрыми морщинками вокруг светлых глаз. В его рыжих волосах проступила седина.
Странное то было ощущение, словно папа вдруг стал человеком, вместо памятника самому себе.
- Зоя, - мягко сказал папа, с не присущей ему добротой, - неужели ты не понимаешь? Ты же столько книг прочла. Чуждость - это состояние души. Оно внутри, а не снаружи. - Она еще ребенок, - сказала непоследовательная мама, - это очень сложно понять в таком возрасте. Я когда-то пыталась ей объяснить... - Курочка, - прервал маму дед, сплевывая, потому что перепутал коньяк с томатным соком, - не слушай папку и мамку, они всегда любили перемудрить. На этом и спелись.
- Она читает только приключенческую литературу для юношества, - снова решил вступиться за меня брат. - Там нет никакой психологии, одни скачки. - Ты не прав, Кирилл, - возразила бабушка, - сразу видно, что я тобой не занималась, потому что слишком много работала в то время, эх... вернуть бы его назад. В скачках вся психология...
- Подождите, - пресек папа литературный диспут, не сводя с меня глаз. - Зоя, ты отдаешь себе отчет в своем решении?
Я смутилась.
- Нет, Зоя, ты мне скажи, раз ты взрослый человек. Ты понимаешь, что значит оставить в четырнадцатилетнем возрасте свою семью и уехать на чужбину? В чужую страну, где говорят на чужом языке, где ты одна-одинешенька, где нет бабушки, которая жарит тебе картошку, и папы, который выгораживает тебя перед коллегами, когда ты вместо Толстого опять начиталась Дюмы.
Я даже не обиделась на папу за Дюму, потому что он заставил меня серьезно задуматься над важным вопросом: что, собственно, я пыталась доказать, и главное, кому?
Но отступать было поздно, потому что ни один уважающий себя рыцарь, лишенный наследства, не возвращается назад, однажды ступив на полную приключений тропу. Если бы вернулся, о чем бы писали сэр Вальтер Скотт и Мигель де Сервантес? Во имя приключенческой литературы я не могла отступиться от задуманного. А так же во имя Василисы, которую отправили на колбасу. Меня тоже отправят на колбасу, если я останусь здесь. Я это прекрасно понимала - с моим неумением ладить с людьми, с моей замкнутостью и неразговорчивостью, мне не выжить в этом меняющемся мире, от которого даже Одессы практически не осталось. А Митя Караулов, единственный человек, с которым я находила если не общий язык, так по крайней мере общие скачки на велосипедах, все равно предпочел мне Алену Зимову. Так что да, заверила я папу, я отдаю себе отчет.
- Ладно, - сказал папа и опрокинул еще одну рюмку коньяка с таким видом, будто сидел на поминках, - хорошо. Я пойду с тобой на экзамен. В конце концов, Одесса от тебя никуда не денется. И мы все тоже. Никуда нам друг от друга не деться. Все равно ты вернешься. Нет на свете человека, который сумел бы покинуть родину насовсем. Ты уходишь, а она идет за тобой по пятам, как твоя собственная старость. Даже твои родители, Лизавета, - обернулся он к маме, - честное слово, если бы тебе довелось с ними поговорить, я уверен, они сказали бы то же самое.