- Нечего тебе сказать, мой дорогой. Ведь ты и сам не знаешь, что взбрело в твою безрассудную голову. Шестнадцать зим назад мы оба не умели думать, чего уж говорить. Оба безумцами были. Но ты, как я посмотрю, до сих пор бронза бронзой, ни шагу от себя не отступил.
Дюк молчал. Лицо избороздили морщины, которых Йерве никогда прежде не замечал. Разве это бронза? Расплавилась бронза.
- Долго размышлял я, зачем ты так поступил. В моем распоряжении была целая бесконечность. Сперва я решил, что ты сжалился над младенцем, отобрав у обезумевшего отца, самоубийцы и калеки. Потом я предположил, что ты пожалел меня, полагая, что долго мне не протянуть, и захотел позволить мне умереть в спокойствии, избавив от назойливых благожелателей. Далее я представлял, что ты мстишь мне за аскалонские события и сам горюешь, хоть ни одной живой душе не расскажешь, да и самому себе вряд ли признаешься. Затем я пребывал в уверенности, что ты упиваешься моими криками, злорадствуешь, зная, что это расплата за...
Тут Йерве почувствовал, что локоть дюка снова затвердел.
- Почему ты выбросился из окна? - обрел, наконец, голос дюк. - Почему призвал ты Смерть? У тебя никогда не было сердца.
Грозовая туча пробежала по лицу Фриденсрайха. Викинг, турки и болгары куда-то спрятались, и только Золотая Орда со свистом проносилась над спаленными землями.
- Как думаешь ты, почему?
Дюк снова дрогнул.
- Роковая ошибка, - сам не зная почему, проговорил Йерве, чувствуя, что его засасывает в нездесь. - Но Рок берег его от Смерти, сделав бессмертным, а Смерть берегла от Рока, сделав удачливым.
Сеньор и вассал уставились на молодого человека, будто впервые заметив.
- Какой умный мальчик, - промолвил Фриденсрайх, накручивая локон на указательный палец, - какая блестящая интуиция. Ты на правильном пути, юноша. В дурацком поединке, который только высшие силы были способны изобрести, не могло быть победителя. Я был такой же игрушкой в их руках, как и ты, Кейзегал.
- Господи боже, - снова сорвался на шепот дюк, - неужели ты так и не избавился от этих бредней? Никакого рока не существует, лишь только глупость человеческая. Почему за шестнадцать зим ты так этого и не понял?
- Почему ты, друг мой, покинул меня в тот единственный момент, когда был мне нужнее всего?
Дюк молчал.
- Ты не знаешь. Но я ведь говорил тебе, что шестнадцать зим кряду над этим размышлял. Не раз казалось мне, что ты мне мстишь. Я присвоил тебе намерение унизить меня, смешав с землей, но ты благороден, ты и так возвышен над всеми, и не присуще солнцу затмевать других, чтобы гореть ярче. Долгое время упивался я мыслью, что ты боишься меня, что ты рад избавиться от непредсказуемого водоворота в реке, приносящего одни несчастья. Что ж, ты поступил мудро. Эта мысль грела меня в моем одиночестве. Но чем больше времени проходило, чем старше я становился, чем дальше от меня уходили мелочные заботы и личные распри, тем яснее было прозрение. Ты, Кейзегал, не меня боялся, не мстил, не унижал, не сына моего берег, не мне оказывал милость и не ему. Ты просто малодушно испугался слабости моей человеческой.
Покачнулся дюк, привалился к плечу Йерве и схватился за сердце.
- Как боишься и до сих пор, - ласково улыбнулся Фриденсрайх и откинул черное покрывало, лежавшее на его коленях.
Йерве взглянул на ноги маркграфа, обутые в железные подпорки, как в кандалы.
- Ведь ты, Кейзегал, больше всего на свете боишься Смерти. Но не той гибели ты страшишься, которая приходит на поле боя; не той, что огнем и мечом уносит в свистопляске битвы, не той, что поджидает у подножия утеса и в лапах медведицы; а той, что медленно подкрадывается исподтишка, рисует морщины на твоем лице, ослабляет руки твои, ноги и чресла, укладывает в постель и сковывает кости холодом и немощью. Той Смерти ты боишься, которая напоминает тебе о том, что ты всего лишь человек! - вдруг воскликнул Фриденсрайх.
Сверкнул лунный камень в нездешних глазах и затрепетало пламя в светильниках.
- Не бойся, Кейзегал, - протянул Фриденсрайх руку и сжал помертвевшие пальцы дюка. - Ты человек и я человек. В слабости своей я совершил отчаянный поступок, за который всю жизнь расплачиваюсь и дальше буду. Удача отвернулась от меня в тот раз, ибо переполнил я чашу терпения. В замковом рве не оказалось ни болота, ни достойного сугроба, и некому было меня вытащить. Я не хотел умирать, мой друг, поверь. Я просто был пьян вусмерть. К тому же, мне всегда нравились красивые жесты.
- И до сих пор нравятся, - пробормотал Йерве в ужасе, но Фриденсрайх пропустил реплику мимо ушей.
- Ты, Кейзегал, - продолжил он, - зашел в мои покои шестнадцать зим назад и не узнал меня. Ты отвернулся от меня, потому что не меня ты увидел, Фрида-Красавца, а то узрел, во что превращаются юные боги, когда обретают человечность. То, во что сам в скором времени превратишься. Так ли это?