Я подошла к заваленному бумагами столу.
- Валяй, рассказывай.
- Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный который...
- Не умничай. Что с тобой происходит?
- Ничего со мной не происходит.
Брат снял очки и посмотрел на меня так пристально, что я поняла, что вот уже целую вечность, а может, и всю жизнь, не видела его глаз. Глаза брата убедили меня в его хороших намерениях.
- Ну?
- Ну и вот. Мне, честно говоря, все это надоело, и я хочу уехать в Америку.
- К Морису-мустангеру в прерии?
- Да хоть к Чингачгуку, какая разница.
- К Чингачгуку не получится, но я как раз хотел тебе рассказать, что в марте начинается набор кандидатов на образовательную программу в Израиле. Мне уже поздно, а ты проходишь по возрасту.
- Где? - удивилась я.
- Дура, - сказал брат.
- Почему? - снова удивилась я.
Брат уставился на меня, как на Гитлера, и все положительные намерения из его взгляда стремительно исчезли.
- Тебе не стыдно? Витаешь в каких-то облаках и ничего не знаешь о том, что происходит под твоим носом. Ты хоть в курсе, что Советского Союза больше нет?
Такое событие не прошло мимо меня, поскольку в один прекрасный воскресный вечер я выяснила, что абрикосовое мороженое на Бульваре подорожало в три раза, а в понедельник нам объяснили причину такого скачка в цене мороженого на внеплановом уроке политинформации. Но даже и без политинформации можно было понять, что стряслось нечто из ряда вон выходящее, потому что на ушах стояли все, а некоторые, как, например, мой папа, даже и на бровях.
- Да, я в курсе, - сказала я.
- Она в курсе! Так пришло время быть в курсе и насчет того, что твоя мать - еврейка.
Это прозвучало, как страшное ругательство, и я содрогнулась всем телом, и даже села на стул рядом с братом. Обвинение в еврействе смутило меня не на шутку.
- Не может быть! Нет! - вскричала я в ужасе.
- Тем не менее, это так. А раз твоя мать еврейка, значит, и ты тоже. Смирись и получай удовольствие.
Я закрыла лицо руками и попыталась воскресить в памяти все, что мне было известно о евреях.
Я вспомнила, что у Вальтера Скотта женщины-еврейки были красивее мужчин-евреев, и подняла глаза на брата. Он был красивее меня раз в восемьсот. Над евреями всегда смеялись, их унижали, а в некоторых случаях, как утверждал Исаак из Йорка, даже рвали на куски всей толпой. Но надо мной никто никогда не смеялся вслух, а за глаза, кроме, как я была уверена, Белуги, никому не приходило в голову поржать, потому что я была очень серьезной. Разве что хоровик, когда я еще ходила во «Дворец пионеров», потешался над третьими голосами. На куски меня тоже рвать никто не собирался, кроме бабушки, когда я надоедала ей в прошлом году, умоляя дать мне почитать «Анжелику», запертую на замок в чемодане под кроватью, потому что, по мнению бабушки, маркиза ангелов не подходила мне по возрасту. С другой стороны, унижений от Алены и Мити я сегодня нахлебалась вдоволь.
Но все равно такого быть не могло, ни в коем случае. Брат явно решил меня разыграть.
Но он продолжал молчать и, кажется, видел насквозь шестеренки в моей голове, которые начали сбоить и скрипеть.
Из общих знаний и со двора мне было известно, что евреи - это такие жадные и мерзкие людишки, которые сидят на мешках империализма с деньгами, врут и манипулируют, пьют кровь младенцев, носят дурацкую одежду и длинный нос, и мешают всем жить, поэтому от них лучше избавляться или обходить их стороной. Даже прекрасная Ребекка, лучшая представительница этого позорного народа, не удостоилась чести заполучить Айвенго, что же говорить о других еврейках. Ничего общего между ними и моей мамой, а также мной, не было. Разве что длинный нос, дурацкая одежда и помехи в жизни других. Я пощупала свой нос.
Тут я вспомнила Бабеля. Брат был прав: я была дурой. Моя любовь к романтической литературе напрочь лишала меня возможности воспринимать другие произведения всерьез, и я читала их только потому, что это требовалось школьной программой, а после контрольных и сочинений они стирались из моей головы, как будто никогда в ней и не побывали. Но Беню Крика забыть было невозможно.
- Беня Крик - еврей! - от внезапного прозрения я вскрикнула.
- И Беня, и Левка, и Мендель, и Двойра, - сказал брат, лишая меня последней надежды на отождествление с единственным достойным персонажем, который принадлежал к этой пошлой нации.
- Двойра? Эта кошмарная уродина? Фу!
- В каждой почтенной семье - не без урода, - заявил брат, многозначительно подмигнув.
Я вдруг поняла, что ничего не знаю о маминой родне, и до чего странно, что никогда прежде ею не интересовалась. В моем представлении моя семья ограничивалась бабушкиными одесскими корнями времен Потемкина Таврического, занесенными на юг из каких-то исчезнувших вместе с Австро-Венгрией польских княжеств, и дедушкиными херсонцами, которые и были херсонцами, а некоторые - очаковцами. Про маминых родителей я ничего не знала, и всегда удовлетворялась хрестоматийным «их больше нет». Ну нет, так нет.