—Дед, что это будет? — спросил я, видя, как Кузьмич снимает с огня и складывает в мою большую миску все овощи.
—Аджапсандали, — сказал он.
— Попроси Валентину, пусть нарежет побольше зелени — кинзы и петрушки.
—Что? — не понял я. — Какие ещё сандалии?
Дед Егор покачал головой, но в этот раз обзываться не стал, помятуя, видимо, в каком месте находится.
—Грузинское блюдо такое, понятно?
—Понятно, — сказал я. — Что ж тут непонятного? — и пошёл с овощами под навес.
Кузьмич закинул в прогорающий костёр несколько небольших картофелин и нагрёб на них ещё красных углей. Потом присоединился к нам и принялся нарезать запечённые овощи.
—Дед Егор, оказывается, ты готовить умеешь? — спросил я. — Почему тогда дома у плиты только тётя Валя стоит?
—Вот мне тоже интересно, — поддержала меня тётя.
Дед Егор пробурчал что-то невнятное, типа: «Каждый должен заниматься своим делом», — и перевёл разговор на другую тему.
—Пойди, посмотри картошку, — сказал он мне. — Если готова — неси сюда.
Еда на природе — это всегда невероятно вкусно, и, наверное, хватило бы просто печёной картошки, чтобы насладиться этим процессом. Но у нас ещё была рыба и овощи, приготовленные на углях, разнообразная зелень и приправы. Просто от вида всего этого уже получаешь эстетическое удовольствие. А попробовав рыбу и дедовские овощи, я вообще испытал гастрономический экстаз. Я ел неспеша, наслаждаясь каждым кусочком, и каждый этот кусочек представлялся мне шедевром кулинарного искусства. Видимо, энергетика этого места многократно усиливала восприятие чего бы то ни было, заставляя острее ощущать букет ароматов и вкусов, которые обычно ускользали бы от внимания. Я был так поглощён этим процессом, что не думал ни о чём больше, кроме как о том, что именно я сейчас ещё попробую и какой у этого будет вкус.
Тут мне вспомнилось, как Кузьмич рассказывал про одного просветлённого, у которого спросили, чем он занимается целыми днями. Тот ответил, что целыми днями ест, пьёт и спит. Ему возразили, что то же самое делают и все люди на земле. Но он ответил, что когда он ест — то только ест и больше ничего, и когда пьёт — то этот процесс занимает всё его сознание, не допуская ни единой посторонней мысли, и так во всём остальном, подчёркивая тем самым то, как важно осознанно находиться в моменте, концентрируясь на чём-то одном.
Тут Ляйсан больно ткнула меня своим наманикюренным пальцем в бок:
—Милый, почисть мне одну картошку, хочу попробовать.
От неожиданности я дёрнулся и уронил кусок рыбы себе на голую коленку. Я уже давно заприметил: если Ляйсан говорит мне «милый» — жди беды.
Я взял одну картошину, которая ещё была горячей, разломил надвое и одну половину передал ей.
—Её не чистят, ешь прямо так, можешь даже с кожурой.
Ляйсан посмотрела на Кузьмича— тот кивнул головой, подтверждая сказанное.
Я взял щепотку соли и посолил себе и ей.
—Так вкуснее.
После такого шикарного застолья мы все спустились к морю и расположились на небольшом галечном пляже, о котором говорил Кузьмич. Он был действительно небольшим — метров пятнадцать в длину, но нам четверым этого было вполне достаточно.
Странно, но при всей моей любви к водной стихии купаться я не особо любил. Мне больше нравилось находиться рядом с водой, а не в воде. Кузьмич, видимо, был такого же мнения и поэтому в воду заходить не спешил.
—Пусть вода прогреется для начала, — говорил он, — а не дай Бог судорога ногу скрутит.
—Ой, Кузьмич, да ты просто плавать не умеешь, а уточку свою дома забыл, — подначивала его тётя Валя, уже по пояс зашедшая в воду. Ляйсан от неё не отставала и тоже пошла купаться.
— Кузьмич, так что там ты хотел мне рассказать про местный эгрегор? — моя любознательность со сменой локации никуда не исчезла.
Дед Егор покряхтел на разные лады, но, видя мою настойчивость, нехотя продолжил свою лекцию:
—Во-первых, что такое эгрегор, ты знаешь? — лёжа на спине, он повернул голову в мою сторону, ожидая ответа.
—Ну-у, эгрегор это… — у меня снова возникли ассоциации с уроками в школе, когда строгий учитель неожиданно назвал твою фамилию и вызвал к доске. А ты понимаешь, что вообще не готовился к этому уроку. — Эгрегор это…
—Садись, два, — сказал Кузьмич, в очередной раз поразивший меня своей способностью угадывать течение моих мыслей.
— Эгрегор — это коллективное сознание или энергоинформационное поле, и это поле формируется мыслями, инстинктами, переживаниями всех существ в нём. Чем древнее и стабильнее сообщество, тем сильнее и мудрее его эгрегор. Человек, входящий в такой биоценоз, может взаимодействовать с этим полем, ощущать его «настроение» (умиротворение, тревогу, агрессию) и даже обмениваться с ним информацией на интуитивном уровне. Вот как ты сегодня утром.