Я остановился у пешеходного перехода, глядя, как мигает зелёный человечек.
«Может, эти "другие пары" не "просто дружат организмами", а наслаждаются самим процессом? Путешествием без чёткого маршрута, где важно не скорее доскакать до финиша под названием "ЗАГС", а чувствовать тепло руки рядом каждый день и каждый день делать осознанный выбор – быть вместе».
Загорелся красный. Я постоял ещё минуту, пропуская несущиеся машины. И вдруг поймал себя на мысли, что моё стремление к определённости – это просто страх. Страх потерять, страх ошибиться, страх, что это прекрасное чувство однажды просто растворится. И я пытаюсь поймать его в банку с надписью «брак», закрутить крышку покрепче и поставить на полку, чтобы не улетело.
Я перешёл улицу уже на следующий зелёный, но ощущение блаженной уверенности куда-то испарилось. Его место заняла тревожная, но отрезвляющая мысль: а не ложным ли был этот блеск? Не яркой ли мишурой, которую я сам себе навесил, чтобы не видеть простой истины?
Возможно, настоящая ясность не в том, чтобы знать, что подходишь друг другу прямо сейчас. А в том, чтобы хотеть узнавать друг друга снова и снова. Каждый день. Годами.
Я подошёл к дверям офиса, но рука сама потянулась к телефону. Я набрал сообщение Ляйсан:
«Привет, люблю тебя».
Вечером увидеться с ней не получилось. Какая-то подружка пригласила её на какой-то девичник.
—В понедельник? — удивился я, когда она сообщила мне эту новость по телефону.
—Ну, мы же там напиваться не собираемся. Просто соберёмся и пообщаемся. Сто лет уже не виделись.
—Окей, в какой сауне решили собраться? — спросил я будничным тоном.
—Что? При чём тут сауна?
—У вас точно только подружки там будут? Друзей звать не собираетесь?
Наконец до неё дошло, куда я клоню.
—Ой, Саша! Прекращай, тебе не идёт быть ревнивым.
—Кто ревнивый? Я? Вообще нет! Только скинешь мне свою геолокацию и позванивай мне иногда, хотя бы раз в двадцать минут.
—Не беси меня, Саша!
Мне тоже надоело ломать комедию, и, пожелав ей хорошо провести время, я решил, перед тем как идти домой, прогуляться к своему камню на берегу моря, посидеть и привести в порядок свои мысли.
Воздух уже остывал, пахло вечерней прохладой, водорослями и тем неуловимым свежим дыханием, которое бывает только у моря на склоне дня. Я шёл по пляжу, на котором было полно отдыхающих, и под ногами мягко хрустела галька. В голове гудело от нахлынувших воспоминаний, обрывков диалогов с Кузьмичом, от внезапной лёгкости и одновременно тяжести на душе.
Мой камень — большой, плоский, отполированный волнами до гладкости — был на своём месте. И, на моё счастье, вокруг никого не было. Я устроился на нём поудобнее, поджав ноги, и уставился на прозрачную воду. На горизонте мигал огонёк какого-то судна. Шум прибоя, монотонный и вечный, накрывал меня с головой, как одеялом. Он не требовал ответов, не задавал вопросов, а просто был. И в этом было его главное лекарство.
Я закрыл глаза, пытаясь отпустить всё: и сегодняшнюю суету, и вчерашние укусы Ляйсан, и сложные для понимания теории деда Егора. Дышал медленно и глубоко, как он учил, просто концентрируясь на звуке волн и солёном запахе. Постепенно внутренний вихрь начал утихать. Мысли, будто разбегающиеся муравьи, перестали метаться и медленно, одна за другой, стали выстраиваться в какую-то новую, пока ещё неясную линию.
Вдруг я снова почувствовал не просто умиротворение, а странное чувство… принадлежности. Будто этот камень, это море, этот вечерний тёплый воздух были не просто фоном, а молчаливыми участниками моей жизни. Таким же молчаливым, как тот самый эгрегор, о котором говорил Кузьмич. И в этой тишине не было ничего пугающего. Было спокойное, древнее понимание.
«Ладно, — подумал я, делая последний глубокий вдох. — Завтра будет новый день». И это простое утверждение наполнило моё сердце надеждой и, даже уверенностью в том, что всё действительно будет хорошо. Не идеально, не без сучков и задоринок, но — хорошо. Я вдруг понял, что завтра — это чистый лист, на котором можно написать всё что угодно. Можно снова встретиться с Ляйсан, можно просто молча выпить с ней кофе, глядя на море. Можно снова пристать к Кузьмичу с вопросами, а можно просто молча послушать его истории.
Эта мысль показалась мне таким очевидным и в то же время гениальным открытием, что я даже усмехнулся сам себе. Всё уже было: встречи, дружба и любовь, обиды и расставания в той, прошлой моей жизни, и новые знакомства, и новая любовь уже тут, в Геленджике, и восторги, и даже вчерашний гастрономический экстаз на заветной поляне деда Егора. Всё это теперь было просто опытом, который не тянул назад, а, наоборот, толкал вперёд. В новое утро. В новый день.