26–28. Для знающего, о Рама, все есть Сознание. Только Брахман вечно пребывает в самом себе, как бесчисленные волны, рябь, брызги и пена есть только вода океана, пребывающая в своей природе. Разделения не существует, есть только единая реальность, являющаяся суть названий, форм и действий, как в огромном океане с множеством волн отделенность от воды только воображается. То, что рождается, разрушается, движется или пребывает, – иллюзорно проявляется в Брахмане Брахманом, оставаясь Брахманом.
29–31. Как жар сам в себе проявляется в виде миражей, так чистое Сознание, в котором нет имен и форм, самопроизвольно являет разнообразие имен и форм. Орудие действия, само действие и деятель, рождение, существование и смерть – это все есть только Брахман, воистину, существующее отдельно только воображается. Нет ни жадности, ни непонимания, ни желания, ни привязанности. Как жадность, непонимание и желание могут быть у Атмана в Атмане, откуда им там взяться?
32–35. Весь этот мир есть только Атман, чистое Сознание, все творения есть только Сознание. Как золото является взору в виде браслетов, так же Сознание видится как мысли ума. Невежество относительно высшего называется умом или дживой, ограниченным сознанием, как неузнанный друг тут же становится незнакомцем. Как пространство проявляет пустоту, так же Атманом, являющимся Сознанием, собственным воображением, при неузнавании себя проявляется джива, ограниченное сознание. Джива, хотя является только самим Сознанием, сияет в мире, как будто не являясь Сознанием, как для плохо видящего в небе возникает вторая луна, будучи и реальностью, и нереальностью.
36–37. В силу полного несуществования смысла слов и заблуждений и из-за совершеннейшей реальности Атмана откуда могут взяться свобода и несвобода? При полном несуществовании несвободы понятие «Я несвободен» есть лишь воображаемая глупость. Когда несвобода воображаема, освобождение тоже иллюзорно, ибо оно не существует.
Рама спросил:
38. Лишь то, в чем убежден ум, и существует, и никак иначе! О мудрый, но почему теперь ты говоришь, что нет несвободы, созданной умом?
Васиштха ответил:
39–42. Иллюзия несвободы – это воображаемое творение непонимающих, подобное сновидению спящего, и вместе с ним появляется противоположное понятие об освобождении. Только из-за невежества возникают понятия о свободе и несвободе, противоречащие писаниям. В реальности нет ни несвободы, ни освобождения, о мудрый! Для пробужденного ума понятия нереальны, как для узнавшего веревку нереально понятие о змее, о разумный! Для понимающего не существует заблуждений несвободы и освобождения; воображаемые несвобода и освобождение и прочие понятия появляются только в представлении незнающего, о Рагхава!
43. Сначала появляется ум, потом понятия несвободы и освобождения, затем – материальное творение, называемое миром. Так творение становится плотным, как в истории, рассказанной маленькому мальчику, о благословенный!
Такова сарга сотая «О появлении ума» книги третьей «О создании» Маха-Рамаяны Шри Васиштхи, ведущей к Освобождению, записанной Валмики.
Сарга 101. Сказка, рассказанная мальчику.
Рама спросил:
1. О лучший из мудрых, о чем эта сказка для мальчика? Поведай мне подробности этой истории о том, что есть наш ум.
Васиштха ответил:
2–3. О Рама, слушай! Малыш попросил няню: «Няня, расскажи что-нибудь интересное!» И чтобы порадовать его, о мудрый, няня поведала ему простыми словами эту прекрасную историю.
4–7. Как-то раз в городе, которого никогда не было, жили три принца – прекрасных, благородных и бесстрашных. В огромном пустом городе они сияли, как отражения небесных звезд в воде. Двое из них никогда не были рождены, а третий даже не был в утробе. Однажды, по несчастью оставшись без родственников, в печальных думах и с поникшими головами они отправились на поиски лучшей доли. Ясноликие принцы вместе вышли из пустого города, словно планеты Будха, Шукра и Шани (Меркурий, Венера и Сатурн), уходящие с небес.
8–10. В дороге их тела, подобные нежным цветам мимозы, обжигало солнце. Так высыхают молодые побеги в разгар знойного лета. Горячий песок дороги опалял их лотосные ноги, и они взывали к своему отцу, терзаясь, как оленята, отбившиеся от стада. Жесткая трава резала их стопы, тела изнывали от жара, и в долгом пути они стали серыми от пыли.