Я побежала, спотыкаясь и падая, поднималась и снова бежала, не разбирая дороги. Ветки хлестали меня по лицу, цеплялись за волосы, словно пытаясь удержать добычу. Дыхание стало хриплым и прерывистым, лёгкие горели огнём. Я плакала от страха и бессилия, понимая, что заблудилась по-настоящему и что этот лес никогда меня не отпустит.
— Хватит! — закричала я в отчаянии, падая на колени и зарываясь лицом в ледяной снег. — Отстань от меня! Пожалуйста!
Я заткнула уши ладонями, прижалась лбом к холодному насту, пытаясь заглушить его. Но голос пробивался сквозь кости, сквозь плоть, звучал прямо внутри черепа, становясь частью меня самой.
И тогда он раздался прямо над ухом. Дышащим, влажным шёпотом, от которого кровь буквально стыла в жилах. От него пахло могильным холодом и тлением.
— Беги.
Я рванула с места с последними силами, уже не думая, не видя, подчиняясь лишь животному инстинкту самосохранения. И, сделав несколько шагов, споткнулась о скрытый под снегом корень и рухнула вперёд, ударившись коленом о что-то твёрдое. Подняв голову, я застыла в немом, леденящем душу ужасе.
Прямо передо мной, в синеватом, призрачном свете сумерек, лежало тело. Мужчина. Его одежда была изодрана в клочья, а тело… тело было исполосовано глубокими, рваными ранами, будто по нему прошёлся гигантский зверь с когтями размером с кинжал. Следы были слишком большими для волка или медведя. Лицо было обезображено до неузнаваемости, но я догадалась — это Жак.
Воздух здесь был наполнен сладковато-медным запахом крови, смешанным с чем-то гнилостным, тошнотворным. Меня вырвало. Спазмы согнули пополам, и всё, что оставалось от моего позднего завтрака, вышло наружу, обжигая горло. Меня затрясло так, что я не могла пошевелиться. Я поползла прочь задом, не в силах оторвать взгляд от жуткого зрелища, натыкаясь на корни и камни. Слёзы текли по лицу сами собой, смешиваясь со снегом.
Выбравшись на относительно чистое место, я с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, побежала. Я не помнила дороги, просто мчалась на свет, который едва угадывался сквозь деревья — свет фар моей машины.
Я вывалилась на дорогу, почти падая, и тут же замерла в новом оцепенении.
Дерева на дороге не было.
Ничего. Ни ствола, ни веток. Только ровная, укатанная снежная полоса, уходящая в темноту, как будто я только что припарковалась здесь и ничего не происходило.
Это окончательно добило меня. Я рванула к машине, влетела в салон, захлопнула дверь и, дрожащими руками, повернула ключ зажигания. Двигатель заурчал. Я резко дала по газам, машину занесло, колеса забуксовали, прежде чем зацепиться за снег. Я вырулила обратно в сторону Штайндорфа и вжала педаль в пол.
В зеркало заднего вида я не смотрела. Боялась, что увижу там не только тёмный лес, но и что-то ещё.
10
Машина замерла у тротуара, и я, кажется, минут пять просто сидела, тупо уставившись в руль. В голове стояла оглушающая каша — обрывки мыслей о трупе, о преследующем голосе, о таинственно исчезнувшем дереве. Двигаться не хотелось совершенно. Но и оставаться в машине посреди темнеющей деревни, где по улицам шастают такие типы, как тот Ганс, казалось ещё худшей идеей.
С трудом заставив себя вылезти, я побрела к «Цум Гутен Туч». Свет в витрине уже погас, и старик как раз поворачивал ключ в замке.
— Подождите! — мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в наступившей вечерней тишине.
Он обернулся, и на его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженной жалостью. Он окинул меня взглядом — промокшая, дрожащая, с глазами, наверное, размером с блюдце.
— Дитя мое, что с вами? — он снова отпер дверь и жестом пригласил внутрь. — Заходите, быстро. Холодно же.
Я проскользнула в мастерскую, и меня окутало знакомое тепло, пахнущее кожей и воском. Безопасность. Относительная, но всё же. Я прислонилась к прилавку, не в силах устоять на ногах.
— Я... в лесу... — начала я сбивчиво. — Там человек... Мёртвый. Жак, кажется.
Я не стала говорить про голос, про Марка, про дерево-призрак. И уж тем более про то, что он звал меня по имени.
Старик, который во время примерки курток представился как Герман, внимательно выслушал, не перебивая. Его лицо стало серьёзным, но не шокированным — скорее, озабоченным и мрачным.