— Вы уверены, что он был мёртв? Может, это был охотник, который перебрал и уснул? — спросил он, но в его глазах читалось, что он и сам не верит в эту версию.
— Уверена, — прошептала я. — Он... он был весь изодран. Как будто... — я сглотнула, — как будто его разорвал какой-то огромный зверь.
Герман тяжело вздохнул и перекрестился, бормоча что-то себе под нос. Мне почудилось слово «Йоль».
— Сидите, — приказал он и ушёл в заднюю комнату, вернувшись с кружкой дымящегося чая. — Пейте. Я сейчас.
Он куда-то позвонил, говорил тихо и быстро. Минут через двадцать, а может, и больше — я не считала, время для меня потеряло смысл — в мастерскую вошёл мужчина лет сорока пяти, крепкий, с лицом, будто высеченным из гранита, и усталыми глазами. На нём была утеплённая куртка и шапка-ушанка.
— Это Мартин, — представил его Герман. — Наш... скажем так, староста. Он отвечает за порядок.
Мартин кивком ответил на моё робкое приветствие и, не тратя времени на предисловия, уселся на табурет напротив.
— Рассказывайте, что видели. И постарайтесь вспомнить, где именно.
Я снова, запинаясь, пересказала свою историю, опустив самые безумные детали. Когда дошла до того, почему я вообще свернула с дороги, язык будто онемел. Нет уж. Лучше выглядеть глупо, чем сумасшедшей.
— Мне... приспичило в туалет, — выпалила я, чувствуя, как горят уши. — Ну, знаете, женщины, нам не желательно терпеть... А когда вышла, мне показалось, что я что-то вижу в лесу.
Мартин хмыкнул, но не стал допытываться. Он задал ещё несколько уточняющих вопросов — сколько я проехала до виллы, с какой стороны дороги свернула. Я отвечала, как могла, хотя единственное, в чём была уверена — что тело лежало недалеко от дороги. Я видела свет фар.
Выслушав меня, Мартин перевёл тяжёлый взгляд на Германа. Тот почти незаметно кивнул.
— Ладно, — Мартин поднялся. — Мы соберём нескольких человек, с ружьями и собаками. Посмотрим. Но когда стемнеет окончательно — вернёмся. В лесу ночью сейчас не место даже для нас.
Он ушёл, а я осталась сидеть, неотрывно глядя в свою кружку. Герман что-то говорил, предлагал ещё чаю, но слова его до меня не доходили, будто долетали сквозь толстое стекло. В ушах стоял навязчивый, высокий звон. Мне отчаянно, до боли в груди, захотелось услышать родной голос. Любой.
Я с трудом отыскала в телефоне заветный номер. Да, я понимала, что это ужасная идея. Но я не могла иначе. Я набрала маму.
Она ответила не сразу. Я не была дурой и сменила номер сразу, как сбежала. В трубке несколько раз прозвучало нетерпеливое «алло», пока я, стиснув зубы, не выдавила:
— Это я.
— Элинор?! — в её голосе смешались удивление и раздражение. — Где ты?! Что за безобразие! Ты вообще представляешь, что творится? Марк звонил, он в отчаянии! Говорит, ты сбежала, и у тебя опять начались эти… приступы.
Я молчала, прижав телефон к уху, словно он был якорем, единственным связующим звеном с тем нормальным миром, что остался где-то позади. Её голос, такой знакомый, такой… губительный.
— Он же о тебе заботился! — продолжала она, не умолкая. — Дал тебе всё! Крышу над головой, достаток! А ты вместо благодарности устраиваешь истерики! Я же всегда говорила, тебе нужен сильный мужчина, который направит тебя! А ты неблагодарная и неуравновешенная, как всегда!
Я слушала, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Она повторяла его слова, почти дословно. Та же тактика. Та же ложь. Я не стала оправдываться. Не стала тратить силы, которых и так не осталось.
— Всё в порядке, мама, — монотонно прервала я её. — Не могу сказать, где я. Не волнуйся. Мне надо идти.
— Как «иди»? Элинор! Вернись к мужу немедленно! Он тебя простит!
— Прощай, мама, — я положила трубку и опустила голову на прохладную деревянную стойку прилавка. Слёз не было. Лишь пустота и ледяная уверенность: мне некуда идти. Абсолютно.
Не знаю, сколько времени я просидела так, пока над моей склонённой спиной не сгустилась тень. Я медленно подняла голову.
В дверном проёме, заполняя его собой, стоял Фенрир. На его плечах таяли хлопья снега, а лицо было напряжённым и суровым. Его взгляд сразу нашёл меня.
— Вставайте. Едем, — его голос не допускал возражений.
— Я не поеду с вами, — выдавила я, и в моём голосе проступили нотки прежнего упрямства, уже почти задавленные страхом. — Вы лжёте. Вы сказали, что у вас живёт горничная, а её нет! Кто тогда убирается в доме? Что вы скрываете?
Он не стал оправдываться. Вместо этого он сделал два шага вперёд, и его тень накрыла меня с головой.
— Вы думаете, сейчас самое подходящее время для разбора должностных инструкций? — его тон был резким, как удар хлыста. — В лесу лежит мёртвый человек, а вы — единственная, кто видел его последней. Вам действительно кажется, что оставаться здесь, одной, — разумно?