Сейчас в комнате пахло лишь старым деревом и холодным воздухом. Его запах, который на секунду показался мне витающим в воздухе, — должно быть, просто привиделся. Блажь, Элинор, всего лишь блажь.
С трудом оторвавшись от подушки, я поплелась в ванную. Горячая вода — настоящее чудо в этом медвежьем углу — смыла остатки липкого, засевшего глубоко внутри страха. Я внимательно смотрела на своё бледное отражение в потускневшем зеркале и не находила в нём сумасшедшей. Видела испуганную, измождённую женщину, но не безумную. Я была в порядке. Я должна была быть в порядке.
Живот предательски заурчал, напоминая, что вчерашний завтрак благополучно остался где-то в лесной чаще. Ну что ж, видимо, отъесться мне здесь тоже не грозит. Пора готовить еду.
Я вышла в коридор, уже машинально прислушиваясь к скрипу половиц. И замерла. В дальнем его конце, у поворота в ещё не исследованное мною крыло, мелькнула женская фигура. Высокая, стройная, в простом тёмном платье. Длинные светлые волосы скрывали её лицо.
Горничная? Значит, она всё-таки существует?
Сердце застучало чаще. Не думая, почти на автомате, я двинулась за ней. Она скользила по коридору бесшумно, будто вовсе не касаясь пола, и подол её платья колыхался в такт беззвучным шагам. Я ускорилась, почти перешла на бег, но расстояние, между нами, не сокращалось. Она вела меня вглубь дома, в лабиринт потемневших от времени коридоров, где я ещё не бывала.
Наконец мы упёрлись в тупик. Глухую стену, увешанную старым, выцветшим гобеленом с изображением охоты на оленя. Женщина остановилась, всё ещё повёрнутая ко мне спиной. Я затаила дыхание в напряжённом ожидании.
Она медленно повернулась.
Под сенью длинных волос не было лица. Вернее, оно было, но размытое, будто подёрнутое дымкой, без единой чёткой черты. И от этого становилось ещё страшнее. Она подняла бледную, почти прозрачную руку и приложила длинный палец к тому месту, где должны быть губы.
— Тсссс, — прошептал воздух, хотя её губы не шевельнулись.
А потом она сделала шаг назад. И ещё один. И растворилась в стене, словно та была соткана из тумана.
У меня похолодело внутри. Сердце бешено заколотилось, уходя в настоящий галоп.
— Опять? — прошептала я себе, сжимая виски. — Опять я вижу то, чего не должно быть? Нет, нет, нет. Этому должно найтись какое-то разумное объяснение.
Я вплотную подошла к стене и провела ладонью по её поверхности. Шершавые, холодные обои. Никаких секретных дверей, ни щелей — лишь глухая, непробиваемая преграда. И всё же почему-то именно это место казалось мне теперь самым подозрительным во всём доме.
Хорошо, Элинор. Допустим на минутку, что это не очередной твой безумный приступ. Что этот… призрак… хотел тебе показать?
Я принялась обстукивать стену, стараясь делать это как можно тише. Сначала в ответ раздавался сплошной, глухой звук. Но в одном месте, скрытом за гобеленом, тон внезапно изменился, став более звонким, пустотелым.
— Так-так, — произнесла я сама себе. — Здесь пустота.
Я приложила ухо к прохладным обоям, затаив дыхание. Может, она подаст оттуда знак? Может, я услышу голос из-за стены?
И в этот момент, когда я почти была уверена, что что-то слышу, прямо надо мной раздалось вежливое, но чёткое:
— Кхм-кхм.
Я взвизгнула и отпрыгнула от стены, как ошпаренная. Передо мной стояла женщина. На вид ей можно было дать лет сорок, но в её глазах светилась такая древняя, глубокая мудрость, что возраст становился совершенно неважен. Длинные, слегка растрёпанные тёмные волосы с проседью были заплетены в толстую косу. Одежда её была старомодной, но исполненной вкуса: длинная юбка, блуза с высоким воротником, на плечах — узорчатая шаль. Она смотрела на меня с безмятежным, но живым любопытством.
— И что это вы тут поделываете, дорогая?
— Я… ничего, — выдавила я, чувствуя, как горит лицо. — Просто… осматривалась.
— Как-то не похоже, — она усмехнулась, и в уголках её глаз заиграли лучики морщинок. — Но вы зря теряете время. Там ничего нет.
— Но я… — я беспомощно махнула рукой в сторону стены.
— Я хочу есть, — мягко, но не оставляя возражений, перебила она меня. — Разве вам не положено готовить завтрак? Или я что-то путаю?
Я смутилась, почувствовав себя нелепой школьницей, пойманной за списыванием.