Его тон не допускал возражений. Я, стиснув зубы, ухватилась за его руку. Боль в боку была невыносимой, но страх быть оставленной здесь оказался сильнее.
Мы побрели, почти падая от изнеможения. И уже через несколько минут из снежной пелены, словно мираж, проступили тёмные очертания виллы. Мы подошли к чёрному ходу, ведущему на кухню. Собрав последние силы, Фенрир потянул на себя тяжёлую дверь, втолкнул меня внутрь, ввалился сам и, резко обернувшись, навалился на створку всем телом, с грохотом захлопнув её. Щёлкнул массивный железный засов.
Мы стояли, прислонившись к стене, с нас стекала талая вода, образуя на каменном полу лужи. Мы были грязными и избитыми.
Фенрир тяжело дышал, запрокинув голову. Его мощная грудь вздымалась и опадала. Наконец он медленно повернул ко мне голову. В полумраке его синие глаза пылали холодным огнём.
15
Фенрир не отрывал от меня взгляда, и я гадала, какова вероятность, что он меня сейчас придушит. Умом я понимала, что права — не я скрывала от него ту тварь в лесу. Но сердце всё равно бешено стучало в ожидании удара, как это бывало с Марком за любой мой, даже незначительный, косяк. Тело привычно напряглось, плечи подобрались, будто стараясь стать меньше и незаметнее.
Когда он шагнул ко мне, я вся сжалась, инстинктивно готовясь к боли. Однако он лишь тяжело, с надрывом вздохнул, словно выдыхая всю ярость и усталость разом, а потом, взяв меня за локоть, потащил за собой. Я молчала, будто воды в рот набрала. Вся моя храбрость и упрямство остались там, в лесу. Теперь же я лишь покорно перебирала ногами, следуя за его широкой спиной, и надеялась только на одно — чтобы за эту страшную тайну мне не пришлось поплатиться жизнью.
Мы не пошли на второй этаж, к моей комнате, а свернули вглубь первого, в незнакомую мне часть. Он остановился у массивной дубовой двери, толкнул её, и я очутилась в его спальне.
Комната была такой же, как и он сам, — мощной, аскетичной, но дышащей силой. Большая кровать с тёмным деревянным изголовьем, на полу — медвежья шкура, стены, увешанные старыми картами в потрескавшихся рамах и полками с книгами в потёртых переплётах. В углу стоял нетопленный камин, а рядом лежали дрова в аккуратной поленнице.
Фенрир сбросил свою куртку, разорванную в клочья, и та с мокрым шлепком упала на пол. Затем он подошёл ко мне. Его пальцы нашли молнию на моей куртке и медленно её расстегнули. Я не двигалась, всё ещё находясь в шоке и леденящем холоде, от которого стучали зубы. Когда моя куртка последовала за его, он на мгновение замер, его взгляд скользнул по моему лицу, а потом быстрым и уверенным движением он стянул с меня промокший свитер, а следом — тяжёлые, насквозь мокрые брюки.
Я поёжилась от нового приступа холода и стыдливо попыталась прикрыться руками, но он мягко, но в то же время твёрдо развёл их в стороны.
— Не надо, — произнёс он. — Дай посмотреть.
В тот момент я явно не интересовала его как женщина. Он осматривал моё тело совсем другими глазами — глазами человека, оценивающего повреждения. И он оказался прав. На левом боку, чуть выше талии, зияла обширная ссадина. Кожа была содрана почти до мяса, обнажая ярко-красную, сочащуюся сукровицей плоть. По краям уже наливался сине-багровый синяк размером с его ладонь. Видимо, несмотря на все его старания смягчить падение, какой-то острый камень или сук всё же достал мой бок.
Я услышала, как он недовольно цокнул языком. Мои зубы всё ещё выбивали дробь. Он обхватил меня за плечи и повёл в ванную.
Она отличалась от моей — никакой роскошной ванны, зато был просторный душ со съёмной лейкой. Он завёл меня в кабину, и снова я увидела в его глазах внутреннюю борьбу. Но потом, будто преодолевая себя, он снял мокрую рубашку, оставшись в одних штанах, и зашёл ко мне.
Фенрир встал сзади, взял в одну руку душ, а другой своей большой тёплой ладонью аккуратно прикрыл мою рану. Он включил воду, и тёплые струи хлынули на мои замёрзшие плечи, спину, ноги. Давление его руки на рану вызывало боль, но я понимала: попади эта горячая вода прямо на содранную кожу, было бы в тысячу раз хуже.
Вода постепенно смывала ледяное оцепенение, зубы перестали стучать. Я потихоньку оттаивала, и меня согревал не только жар воды, но и тепло его тела, к которому я невольно прижалась спиной. Он вздрогнул, но не отпрянул, приняв мою тяжесть. Вода стекала по нам обоим, смывая грязь, кровь и ужас этой ночи. Мы стояли в странной, вынужденной близости, не испытывая ничего, кроме истощения и смутного чувства, что только вдвоём можем противостоять тому мраку, что поджидает за стенами этого дома.