Когда кожа окончательно порозовела и согрелась, Фенрир выключил воду. Он помог мне выйти из кабины и, взяв большое махровое полотенце, начал аккуратно, почти бережно обтирать моё тело. Когда он склонился, чтобы вытереть мне ноги, мой взгляд упал на его спину, сплошь покрытую шрамами — старыми, белыми, и свежими глубокими царапинами. Моя рука сама потянулась и легла ладонью на один из шрамов, на неровную полосу ниже лопатки.
Он вздрогнул, как от прикосновения раскалённого железа.
— Это сделал тот монстр? — тихо спросила я.
Он помедлил с ответом, вытирая мою голень.
— Мне повезло, — наконец произнёс он. — Могло быть хуже.
— Давно оно там живёт?
— Всю мою жизнь. И намного дольше.
Он поднялся, убрал полотенце и повёл меня обратно в спальню. Быстро и умело разжёг камин до яркого пламени, потом достал из шкафчика в ванной объёмную аптечку и вернулся ко мне. Я сидела на краю его кровати, согревшаяся, но в мокром нижнем белье, чувствуя себя жалкой и разбитой. Он поставил аптечку рядом и открыл её. Внутри лежали не просто пластыри и бинты, а баночки с густыми мазями, склянки с тёмными жидкостями, пинцеты, хирургические ножницы и даже щипцы. Мысль, что он сам не раз обрабатывал себе раны, заставила меня содрогнуться. Я посмотрела на свежие ссадины на его торсе, на синяки, и представила, какую боль он испытывал, стоя со мной под почти кипятком.
Он встал на колени передо мной, и его тёплые пальцы легли на кожу вокруг раны. Он осторожно надавил, проверяя целостность рёбер.
— Повезло, — констатировал он. — Трещины нет, но болеть будет знатно. Глубоко вдохни.
Я подчинилась, и он, пока я была занята дыханием, быстрым движением приложил к ссадине марлевую салфетку, щедро смоченную перекисью. Рана вспенилась белой пеной, и я закусила губу, сдерживая вскрик. Его вторая рука легла на моё колено — твёрдое, ободряющее прикосновение.
Затем он взял другую салфетку и нанёс на неё несколько капель йода.
— Снова дыши, — скомандовал он, и, пока я делала глубокий вдох, одним точным движением обработал йодом края раны. Жжение заставило меня дёрнуться, но его рука на колене удержала меня на месте. — Всё, самое неприятное позади.
Потом он достал одну из глиняных баночек. Когда он открыл её, воздух наполнился сладковатым запахом мёда и горьковатым ароматом трав.
— Что это? — спросила я, наблюдая, как он зачерпывает мазь пальцами.
— Моя личная панацея. Заживляет в разы быстрее любого аптечного средства.
Он ловко, подушечками пальцев, нанёс густую прохладную мазь на всю поверхность ссадины. Она тут же смягчила жжение, и я с облегчением выдохнула. Затем он наложил чистую марлевую салфетку и умело обмотал мой торс бинтом, надёжно зафиксировав повязку.
После этого он пристально взглянул на моё лицо. Его глаза сузились. Он мягко коснулся моего подбородка, поворачивая лицо к свету камина.
— Не двигайся, — приказал он, смачивая новую салфетку перекисью.
Он аккуратно обработал ссадину на скуле — след от удара веткой. Я и так не считала себя красавицей, а сейчас и вовсе почувствовала себя уродиной. Но он, будто прочтя мои мысли, произнёс, не отрываясь от работы:
— Шрама не будет. Не забивай себе голову ерундой. Но даже если бы и остался... — Он закончил с перекисью и взял мазь. — Ты всё равно была бы красивой.
От этих слов по моей коже пробежали мурашки, и я смущённо отвела взгляд. Он аккуратно нанёс мазь и на лицо, его прикосновения были удивительно нежными для таких грубых рук.
Потом он поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда большую клетчатую рубашку из мягкой фланели.
— Сними бельё и надень это, — сказал он, протягивая её. — Нужно как следует согреться.
Он отвернулся, давая мне уединение. Я, краснея, поспешно сняла промокший лифчик и трусы и надела его рубашку. Ткань была грубоватой, но тёплой и пахнущей им — дымом, лесом и чем-то неуловимо мужским.
— Эти люди в лесу... — начала я, застёгивая пуговицы дрожавшими пальцами. — Они же местные. Я видела Мартина и того урода, Ганса.
Фенрир стоял ко мне спиной, глядя на огонь в камине.
— Они поклоняются Ему. Считают его защитником этих мест.
— Защитником? — с истеричной ноткой в голосе переспросила я. — Как эта тварь может быть защитником?
— Они приносят ему жертвы. А он, по их мнению, дарует урожай и отводит от деревни опасных зверей.
— Но почему же он тогда нападает на людей?
— Он нападает не на всех, — Фенрир повернулся, и в его глазах я увидела тяжёлую, древнюю усталость. — Только на тех, кто против его обитания здесь. Кто нарушает древний договор.