— То есть... на тебя? И других обитателей этого дома?
— Да. Мы считаем это верование осквернённым и опасным.
— Но они же приносят в жертву животных! — попыталась я найти хоть какую-то логику в этом безумии.
Фенрир помолчал, и тишина в комнате стала густой и зловещей.
— Они приносят не только животных, Элинор.
Ужас снова охватил меня. Пальцы задрожали на пуговицах.
— Они... приносят в жертву людей? Постоянно? Но как? Они же не любят чужаков... Как они до сих пор не выродились от таких жертвоприношений?
— Оно просыпается только в канун Йоля. Тогда же и приносятся жертвы. У нас с жителями деревни был негласный договор — делать это только в определённое время и не больше одной человеческой жизни в год. Так можно было контролировать его пробуждение и силу. Но Мартин... Мартин не так давно возглавил жителей и решил поступить иначе. Они разбудили Его раньше срока. И теперь он голоден и неконтролируем.
Всё это было за гранью добра и зла, за гранью здравого смысла. Но одно меня странным образом успокаивало: я не была сумасшедшей. Всё, что я видела и слышала, было реальным. И я была не одинока в этом знании.
— А горничная... призрак? — тихо спросила я.
Он резко развернулся ко мне.
— Откуда ты знаешь?
— Я её видела.
Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря — удивление, тревога, что-то ещё, чего я не могла понять.
— Она не причинит тебе вреда. Её не нужно бояться.
— Поэтому все девушки сбегали? Они тоже её видели? Или видели монстра?
— Призрак им не являлся. И они не заходили в лес, как я и просил, но... им было не по себе. Они чувствовали, видели краем глаза нечто необъяснимое. Обычно после праздников они собирали вещи и уезжали, не оглядываясь.
— Зачем тогда ты нанимаешь девушек, если тут опасно? — в моём голосе прозвучала не злость, а настоящая, неподдельная боль.
— Мне была нужна экономка.
— Но это же ложь! Ты не похож на человека, который стал бы подвергать такой опасности невинных людей ради того, чтобы они готовили завтрак и ужин!
Он отвёл взгляд, его челюсть напряглась.
— Просто ты плохо меня знаешь, Элинор.
Осмелев, я поднялась с кровати и подошла к нему вплотную. Рубашка болталась на мне, как мешок, но я не обращала на это внимания.
— Что ты скрываешь от меня? — прошептала я, глядя ему прямо в лицо. — Вся эта ложь, полуправда... Я имею право знать, во что я ввязалась!
Он сжал зубы, и я увидела, как в его глазах снова вспыхнул огонь — но на этот раз не холодный, а горячий, яростный. Кажется, его поразительно долгое терпение ко мне наконец лопнуло.
— Элинор, сейчас не время. Ты едва стоишь на ногах. Ложись спать. Поговорим завтра.
— Нет! — я ткнула пальцем ему в грудь, сама удивляясь своей наглости. — Я хочу знать всё. И я хочу знать прямо сейчас!
В ответ он не стал ничего говорить. Он просто подхватил меня на руки, поднёс к кровати. Одной рукой он легко парировал мои попытки высвободиться, а другой откинул тяжёлое шерстяное одеяло и уложил на простыни. Затем он склонился так близко, что наши губы оказались в сантиметре друг от друга.
— Ты будешь спать добровольно, — произнёс он обжигающим шёпотом, — или мне нужно лечь с тобой, чтобы хотя бы на секунду удержать тебя от неприятностей?
Я сглотнула комок в горле, не отводя взгляда. Мои глаза скользнули по его лицу, остановившись на упрямом, твёрдом изгибе губ. Он отодвинулся, дёрнул одеяло и накрыл меня с головой.
— Спи. И не мучай меня больше.
Когда я высунула голову из-под одеяла, то увидела, как он, собрав свою аптечку, тяжёлой походкой направился в ванную, чтобы заняться собственными ранами. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив меня наедине с трепетным светом камина, запахом его рубашки и гудящей, пронзительной тишиной, в которой отзывалось эхо его отчаянной угрозы.
16
Солнце било в глаза, пробиваясь сквозь щели между шторами. Я лежала неподвижно, пытаясь собрать воедино обрывки сознания. В камине давно погасли угли, оставив после себя лишь горстку пепла и лёгкий запах дыма. Я даже не помнила, как уснула — просто провалилась в тёмную, бездонную яму и вынырнула только сейчас, с ощущением, что прошла целая вечность.
Ссадина на боку напомнила о себе тупой, ноющей болью, когда я попыталась повернуться. Не так сильно, как вчера — больше похоже на глубокий синяк, который заживает, но ещё даёт о себе знать при каждом неловком движении. Я приподнялась на локтях, и взгляд упал на стул у кровати.
На нём аккуратно, с почти военной точностью, была сложена моя одежда — чистые джинсы, свитер, даже нижнее бельё. Рядом висела моя новая куртка. Она была просушена, но вид у неё остался плачевный: разорванная в нескольких местах, в грязных подтёках, с оторванной кнопкой. Рядом, на полу, лежала куртка Фенрира — вернее, то, что от неё осталось: клочья толстой ткани, мех, вылезающий клочьями из разорванных швов.