Её взгляд скользнул по Бьёрну, и тонкие брови поползли вверх.
— Нечисть, Бьёрн? — её голос был чистым, звонким, но резал, как сосулька. — Так значит, ты всех нас так лестно зовёшь?
Бьёрн застыл. Весь его грозный вид, вся грубая уверенность куда-то испарились. Он напоминал медведя, застигнутого врасплох. Он покраснел, сглотнул и неловко опустил ружьё, которое снова держал в руках.
— Нет, Скади, как ты могла такое подумать, я… — он запнулся, беспомощно мотнув головой.
Она прошла мимо него, как мимо мебели. Её оценивающий взгляд скользнул по Казимиру (губы её слегка искривились от презрения), стал мягче, когда коснулся Перхильды, и на миг — совсем короткий — в её глазах мелькнуло что-то сложное, пока она окидывала взглядом дом. Она искала кого-то. Не найдя, её лицо вновь стало холодной маской.
— Я пришла сюда не для перепалок. Думаю, нам всем есть что обсудить.
Она сделала паузу, дав словам повиснуть в воздухе. Потом чётко и ясно выговорила:
— Крампуса.
20
Несмотря на недовольную гримасу нашей новой гостьи, Перхильда мягко, но настойчиво увела меня за собой в свою комнату на втором этаже. Комната оказалась похожей на аптекарскую лавку из сказочного романа: полки, уставленные склянками и сушёными травами, тяжёлые книги, разложенные на столе, и густой, сложный аромат, в котором угадывались полынь и корица.
Она достала из ящика стола маленький острый нож и стеклянный флакон с притёртой пробкой.
— Дай руку, — сказала она спокойно.
Я протянула ей руку, не в силах скрыть лёгкую дрожь в пальцах. Вид лезвия, даже такого небольшого, заставил меня непроизвольно сжаться внутри.
Перхильда, будто почувствовав мой дискомфорт, коснулась моей ладони прохладными пальцами.
— Не бойся, дорогая. Быстро и почти не больно. Только не смотри.
Я отвела взгляд к запотевшему окну, за которым кружилась снежная мгла. Лёгкий укол в подушечку указательного пальца, короткая жгучая боль — и всё. Она помассировала его, сцеживая кровь. Когда я снова посмотрела, она уже прижимала к ранке кусочек ваты, а в флаконе темнело совсем немного моей крови.
— Этого хватит? — спросила я, с удивлением глядя на этот мизер.
— Не будем его баловать, — сказала Перхильда, ловко закупоривая флакон. — Я разбавлю её птичьей кровью — в морозилке как раз есть парочка свежих птиц. Да, ему будет не очень приятно, но терпимее, чем просто кровь животного. Но это лучше, чем ничего, да?
Она сказала это так просто, будто обсуждала рецепт супа. И что самое странное — она ни словом не упомянула Фенрира. Не спросила, где он, что с ним. Будто и так знала. В этой женщине, выглядевшей не старше сорока, была мудрость, которой хватило бы на несколько жизней.
Когда мы спустились вниз, в гостиной царило напряжение. Казимир в нетерпении метался из угла в угол, как голодный тигр в клетке. Движения его были нервными, а взгляд постоянно скользил к двери. Скади сидела в кресле, откинувшись на спинку, и с холодным выражением лица пила чай из грубой глиняной кружки. Она ритмично, раздражающе дёргала ногой. Рядом с ней хлопотал Бьёрн — огромный, неуклюжий, но с поразительной нежностью в движениях. Он подливал ей чай из чайника, поправлял подушку за её спиной, а в его глазах светилось такое детское, безнадёжное обожание, что мне стало его почти жаль.
Когда мы вошли, Казимир буквально бросился к нам. Его взгляд прилип к флакону в руках Перхильды.
— Ну? — выдохнул он, и в его голосе звучала отчаянная, животная потребность.
— Терпение, мой дорогой, — сказала Перхильда, беря его за локоть. — Пойдём на кухню.
Она увела его, оставив меня на растерзание остальным. Я нерешительно присела на край дивана напротив Скади. Бьёрн, закончив свои хлопоты, грузно опустился рядом со мной, отчего мебель аж застонала.
— Так это из-за тебя он рискует, — сказала она, не глядя на меня. Её голос был чистым и холодным, как горный ручей. — Фенрир.
Мне стало неловко, да ещё как. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Я кивнула, не находя слов.
— Да, — прошептала я. — Из-за меня.
Она осмотрела меня так, будто я была странным насекомым, которое выползло не вовремя. Её взгляд скользнул по моей потрёпанной куртке, задержался на перевязанном пальце, на моём бледном, усталом лице. Потом она цокнула языком — звук, полный безмерного презрения.
— Ни рыба, ни мясо, — отчётливо произнесла она. — Что он в тебе нашёл? Кроме, разумеется, твоей «значимости» для этого дома.
Слово «значимости» прозвучало настолько ядовито, что вся моя мнимая важность тут же испарилась, оставив лишь чувство пустоты и неловкости. Я была незначительной. Случайной. Лишней.