— Я лишь экономка, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нанялась на праздники. Вот и вся моя роль.
— Ради экономок на Крампуса не бросаются, — холодно отрезала Скади. — Даже с учётом твоего… участия. Фенрир не дурак. Значит, в тебе есть что-то ещё. Что именно — мне, честно говоря, не видно.
Бьёрн, сидевший рядом, неожиданно фыркнул.
— Да ладно тебе, Скади, — проворчал он. — Фенрир взрослый мужчина. Сам головой думает. Он и меня спас, между прочим, выиграв нам время.
Скади медленно повернула к нему голову. Её взгляд был подобен шипу.
— Лучше бы здесь сидел он, — чётко произнесла она, — а не ты.
Бьёрн ничего не ответил. Он просто опустил голову, его широкие плечи сгорбились, и он стал похож на огромного, побитого медведя. Мне стало его искренне жаль. У этой девушки просто не было сердца. Создавалось впечатление, что вместо него у неё — кусок горного льда.
Вернулась Перхильда, а следом за ней — Казимир. Он выглядел… лучше. Не здоровым, нет. Бледность никуда не делась, но синева под глазами посветлела, а в осанке появилась привычная ему томная грация. Голод всё ещё поблёскивал в глубине его глаз, но теперь это был скорее тлеющий уголь, а не бушующее пламя. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд — в нём мелькнула благодарность, смешанная с голодным интересом. Видимо, пока я здесь, о спокойном сне можно забыть.
Перхильда, не обращая внимания на напряжённую тишину, прошла к своему креслу у камина и устроилась в нём. Казимир предпочёл держаться особняком — он прислонился к косяку двери, словно стараясь быть и среди нас, и в стороне одновременно.
Перхильда взглянула на Скади.
— Ну, говори, моя дорогая. Что хотела сказать? Ты не зря же пришла, нарушив своё вечное уединение.
Скади отпила чаю, поставила кружку и выпрямилась. Вся её поза выражала решимость.
— Крампус становится неуправляем, — заявила она без предисловий. — Я следила за каждым его пробуждением. Он никогда не набирал такую силу так быстро. Его ярость… она начинает влиять на сам лес. Деревья чахнут у границ его территории. Звери уходят. Он выжигает жизнь вокруг себя.
Перхильда кивнула, сложив руки на коленях.
— Фенрир говорил. В этом году жители начали приносить жертвы раньше срока. И не одну. Их теперь возглавляет Мартин. Неудивительно, что Крампус сильнее обычного. Он насыщается.
— Мартин? — Бьёрн поднял голову, и в его глазах мелькнуло знакомое презрение. — Серьёзно? И что, нельзя было этого выродка просто… припугнуть? Или избавиться от него, пока он всем нам жизнь не испортил?
— Мы не трогаем местных, Бьёрн, — терпеливо сказала Перхильда. — Это правило. Избавившись от Мартина, мы сделали бы только хуже. Неизвестно, какой бы пришёл за ним следующий «Мартин». Зло здесь не в одном человеке. Оно в самой традиции.
— Но они перешли все границы! — Бьёрн ударил кулаком по колену. — Они будят этого урода раньше времени, откармливают его, как на убой! Сами лезут в пасть!
— Чем больше жертв, тем лучше урожай, — тихо напомнила Перхильда. — Меньше вредителей на полях, здоровее скот. Они, как и мы, не могут уйти, Бьёрн. Их семьи живут здесь веками. Они зависят от его… благосклонности. И мне сложно винить их в желании выжить.
Я слушала этот обмен колкостями, и в голове медленно, с трудом, начало что-то складываться. Крампус… это имя я слышала. В контексте Рождества, в страшных сказках для детей.
— Погодите, — не удержалась я, прерывая их. — Вы говорите про Крампуса… но ведь он, если я не ошибаюсь, был спутником Санта-Клауса? То есть… Санта-Клаус существует?
В гостиной на секунду воцарилась тишина. Её нарушил короткий, сухой смешок Казимира. Бьёрн фыркнул. Даже Перхильда позволила себе лёгкую улыбку. Только Скади осталась невозмутима, но в её глазах мелькнула тень раздражения.
— Санта-Клауса не существует, — сказал Казимир. — Прости, если разрушил твои детские иллюзии.
— Но я думала… — я растерянно замолчала, чувствуя себя полной идиоткой.
— Думала, раз есть такие, как мы, то должен быть и он? — Перхильда покачала головой. — Нет, моя дорогая. Как ни печально это осознавать. Крампус — существо иной породы. Видишь ли, «спутником Николая» его сделала христианская церковь, борясь с языческими обычаями. Уничтожить их полностью она не могла, поэтому решила… интегрировать. Перекрасить. Страшного лесного духа превратили в шута, наказывающего непослушных детей. Более безопасную версию.
— Ну и что же он тогда такое? — спросила я, чувствуя, как от всей этой информации слегка кружится голова.