Мы лежали так несколько минут — он, всё ещё внутри меня, тяжело дыша мне в шею, а я — совершенно разбитая, погружённая в море приятной истомы. Постепенно дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось. Он медленно выскользнул из меня, перевернулся на бок и увлёк меня за собой. Оказавшись в его объятиях, я почувствовала, как дрожат его руки — от напряжения, от наконец-то сброшенной тяжести самоконтроля.
Он первым нарушил тишину; его голос прозвучал хрипло, но с лёгкой, почти мальчишеской ухмылкой:
— Как хорошо, что ты позаботилась о еде заранее. Иначе мне пришлось бы тебя съесть.
Я слабо фыркнула, прижимаясь щекой к его груди.
— Ешь свои бутерброды. Боюсь, такое во второй раз подряд я вряд ли переживу. К твоим размерам ещё нужно привыкнуть.
Он рассмеялся и потянулся к подносу. Поставил его, между нами, на кровать, затем вернулся, обвивая меня здоровой рукой. Взял один бутерброд и сунул мне прямо в рот.
— Давай, ешь и ты. Не хочу, чтобы моя пара умерла с голоду.
Я откусила, наблюдая, как он сам проглатывает первый бутерброд за два укуса и уже тянется ко второму. В его объятиях, в тепле камина, с вкусом хлеба и мяса во рту меня охватило странное, глубокое чувство покоя. Словно всё, что было до этого — страх, побег, боль — отступило, оставив только эту комнату, этот огонь, этого мужчину.
Он закончил есть, быстро выпил чай и, вытерев руки о салфетку, снова обнял меня (я как раз доедала свой бутерброд), притянув так близко, что я почувствовала, как бьётся его сердце — медленно, мощно, словно барабан в глубине пещеры.
— Спи, — прошептал он, целуя меня в макушку и укутывая в одеяло нас обоих. — Я здесь.
Я закрыла глаза и утонула в его тепле, в его запахе, впервые за много-много лет почувствовав себя в полной безопасности.
23
Я проснулась одна в постели. Рядом было пусто, но одеяло на его стороне ещё хранило тепло и едва уловимый запах. В камине трещали свежие поленья — он подбросил их перед уходом. Я лежала неподвижно, пытаясь разделить реальность и сон. Воспоминания о ночи накатывали тёплыми, смущающими волнами, но следом за ними приползло и другое, леденящее осознание. Марк. Он был здесь. И, видимо, считал, что только смерть разлучит нас.
Я села, и ссадина на боку тут же напомнила о себе тупой, тянущей болью. Я потянулась к подушке Фенрира, но тут же резко одёрнула руку, будто обожглась. Нельзя было тонуть в этом. Не сейчас.
Под душем я стояла под почти кипятком, пока кожа не покраснела, но внутри оставалась холодная, липкая дрожь. Оделась в свои вещи, которые лежали аккуратно сложенными возле кровати, хотя ночью я отчётливо помнила, как они разлетелись в разные стороны. Я дотронулась до кулона на груди. Тёплый металл отозвался лёгким покалыванием. Защитит ли он меня от Марка? Вряд ли. Эта магия была связана с лесом, с существом, с этим местом. От обычного человеческого зла — жестокого, бытового, лишённого мистики — кулон был просто куском металла. Иначе почему Мартин до сих пор не пришёл и не уволок меня силой? Нет, он был хитер. Действовал чужими руками, исподтишка, как крыса. Я была в этом уверена.
Когда я вышла из комнаты, в прихожей бушевал спор. Голоса перекрывали друг друга — резкие, натянутые до предела.
Фенрир и Бьёрн, уже одетые для леса, с оружием за спинами и на поясах, стояли у двери, как две скалы. Перед ними, бледная от ярости, загораживая путь, металась Скади. Перхильда держалась в стороне, её лицо было бесстрастным, но пальцы теребили край шали. Она уже смирилась с их решением — это читалось в её позе.
— Нет! — голос Скади звенел, как надтреснутый лёд. — Ты не можешь со мной так поступить, Фенрир! Ты знаешь, чем это закончится! Неужели я для тебя совсем ничего не значу? Как ты можешь быть таким слепым? Таким жестоким?
Фенрир стоял неподвижно, но взгляд его был тяжёлым.
— Мы не будем его освобождать, Скади. Даже если бы я хотел. Этому чудовищу не должно сойти с рук то, что он натворил. Мне плевать, что его осквернили. Я не собираюсь это исправлять.
Он сделал паузу, и его взгляд устремился ко мне, остановившись на моём лице. Следующие слова прозвучали тише, но оттого — лишь твёрже.
— Я хочу покончить с ним в этот Йоль. Чтобы наконец зажить по-настоящему.
Это было адресовано мне. Сердце забилось чаще.
Скади задохнулась, будто её ударили в живот.
— Ты самоубийца! — выкрикнула она. — Он силён, Фенрир! В этот раз особенно! Бьёрн, ну скажи ему хоть ты!
Бьёрн, до этого молчавший, мрачно провёл ладонью по лицу. Его глаза, когда он посмотрел на Скади, были полны чего-то сложного — упрямства, досады и невысказанной боли.